Страница 18 из 84
Княгиня Руфина Дымарская никогда не входила в дом торопливо. Даже после смерти Феликса она сняла перчатки, отдала зонтик и только потом спросила, где тело. Люди принимали её выдержку за бессердечие. Я знал цену этой привычки: отец проигрывал состояния, управляющие лгали, кредиторы ждали. Мать научилась держать лицо раньше, чем я научился читать.
Она прошла в кабинет, села у камина и попросила чай.
- Ты привёз Ратникову в дом, - сказала она.
- Она обезвредила второе устройство.
- И тем обеспечила себе отсрочку. Разумно.
- В птице нашли деталь нашей мануфактуры.
- Тем более не следовало привозить её сюда.
Я передал матери список доступа. Она прочитала, не меняясь в лице.
- Пятьдесят семь рабочих. За каждым семьи, долги, обиды. Ты хочешь превратить завод в полицейский участок ради женщины, уже признанной виновной?
- Я хочу найти того, кто продолжает собирать взрыватели.
- Этим занимается комиссия. Верни Ратникову в тюрьму, пока газеты не сообщили, что убийца Феликса живёт рядом с Милоликой.
- Мила начала двигать пальцем.
Мать поставила чашку.
- Вельский говорил, что движение возможно.
- Он говорил, что дальнейшее зависит от воли ребёнка. Ратникова дала ей способ работать.
- За два дня?
- За два дня она застегнула одну пуговицу.
Я услышал собственные слова и понял, насколько нелепо они прозвучали бы на семейном совете. Князь Дымарский защищает осуждённую убийцу из-за одной деревянной пуговицы.
Для Милолики эта пуговица весила больше совета.
- Ты ищешь причину оставить её, - сказала мать.
- Я называю результат.
- Ты всегда был упрям, когда хотел исправить собственную вину.
Удар оказался точным.
- При чём здесь моя вина?
- Ты устроил праздник. Ты пригласил мастерицу. Ты настоял, чтобы Феликс присутствовал после вашей ссоры. Теперь хочешь вернуть время руками той же женщины.
Я встал.
- Ратникова останется до конца месяца.
- Тогда изолируй Милолику от следствия.
- Она не предмет, который можно убрать со стола.
Мать всмотрелась в меня.
- Чья это фраза?
Я не ответил.
Перед отъездом она потребовала увидеть внучку. Милолика показала ей ортез, но не стала демонстрировать пуговицу. Когда мать спросила, не страшно ли заниматься с Эвлалией, девочка сказала:
- Страшно. Но без неё тоже страшно, только ещё и скучно.
Руфина не нашла возражения, подходящего для ребёнка.
После обеда мы вскрыли лису. Ратникова работала под присмотром Корнева. Милолика стояла рядом, Неонила держала её за плечо.
Внутри находился второй, почти плоский механизм. Его пружина медленно набирала усилие от каждого обычного запуска. После шестого завода кулачок поднимал три штифта на музыкальном валике. Поэтому ночью лиса сыграла тайный сигнал.
- Что происходит после нот? - спросила Мила.
- Ничего опасного, - ответила Ратникова. - Только голова поворачивается в заданную сторону.
- В сторону комнаты дяди.
- Да.
Мы сняли внутреннюю панель. За ней оказался узкий пустой паз, похожий на футляр.
- Здесь что-то хранили, - сказал Корнев.
- Длинный цилиндр или свёрнутую бумагу, - уточнила Ратникова. - Сейчас пусто.
Феликс создал игрушку как указатель. Шесть запусков, три ноты, поворот к его комнате. Он рассчитывал, что Мила найдёт спрятанное после определённого времени или события.
- Я пойду с вами, - сказала дочь.
- Комната опечатана комиссией, - ответил я.
- Это комната моего дяди.
- Осматривать будут взрослые.
Ратникова закрыла корпус лисы и ничего не сказала. Снова это молчание.
- Говорите, - потребовал я.
- Вы уже знаете моё мнение.
Милолика отодвинула стул.
- Я тоже знаю. Вы опять решили.
- Речь о возможных взрывателях и доказательствах убийства.
- Тогда я останусь у двери. Но пойду.
Я хотел запретить. Слова уже были готовы, как готовая деталь, которую остаётся поставить на место.
Вместо этого спросил:
- Ты понимаешь, что там могут быть вещи Феликса после взрыва?
- Да.
- Если станет тяжело, мы выйдем.
- Если я скажу.
- Если ты скажешь, - согласился я.
Милолика кивнула.
Позже я открыл журнал занятий. Ратникова записала всё: отёк, боль, длительность нагрузки, застёгнутую пуговицу. Отдельной строкой стояло: «Ошибка мастера: натяжение первой тяги завышено. Примерка прекращена позже нужного».
Ни один человек, строящий репутацию чудотворца, не оставил бы такую запись.
На следующей странице было: «Ошибка отца: вмешался до сообщения результата». Под ней моя подпись.
Я вызвал Ратникову.
Она вошла в кабинет под охраной, в том же простом сером платье. На указательном пальце всё ещё держалась повязка после снегиря.
- Мать требует вернуть вас в тюрьму, - сказал я.
- Ожидаемо.
- Газеты узнают о вашем присутствии.
- Они и без меня найдут занятие.
- Милолика просила оставить вас.
На этот раз спокойствие изменило ей. Совсем немного. Она опустила взгляд на забинтованный палец.
- Что ответили вы?
- Что договор действует до конца месяца.
- Ради расследования?
Я мог сказать да. Это было бы разумно и почти правдиво.
- Не только.
Она подняла глаза.
Между нами находился письменный стол. Достаточное расстояние, чтобы помнить: она осуждённая, я человек, добившийся приговора. Недостаточное, чтобы не замечать тёмный след стружки у неё на щеке.
Я хотел стереть его и разозлился на себя прежде, чем поднял руку.
- Завтра осмотрим комнату Феликса, - сказал я. - При Корневе и Милолике.
- Спасибо, что спросили дочь.
- Не превращайте каждое моё разумное решение в учебное достижение.
- Постараюсь. Но записать стоит.
Я отпустил её.
Комнату Феликса проверили вечером перед официальным осмотром. Я вошёл один, чтобы убедиться, что опасных устройств нет. Печать комиссии на двери оставалась целой. Ключ хранился у меня.
Здесь всё стояло так, как шесть недель назад. Модель моста на столе. Книги с закладками. Сюртук на спинке стула. У окна фонограф под полотняным чехлом.
Я снял ткань.
Крышка фонографа была открыта. Рупор лежал отдельно, приводной ремень снят, режущая головка разобрана. Вчера аппарат оставался целым. Я проверял комнату после сигнала лисы и не касался его.
На тёмном дереве блестела свежая медная стружка.
Кто-то работал здесь ночью.