Страница 32 из 35
Она стояла на пороге — растрепанная, с багровым отпечатком на щеке, в помятом сером свитере и старых джинсах, которые явно знавали лучшие времена. Без единой капли макияжа, без укладки, без остатков былой московской спеси — с одним-единственным животным желанием набить желудок и провалиться сквозь землю от позора. Борис, разумеется, подметил каждую деталь. Трудно было проглядеть всклокоченное гнездо на ее затылке и хищный прищур женщины, которую только что подняли из могилы.
— Опять опоздание на построение, Новикова, — негромко прокомментировал он и медленно поднялся со стула, расправляя широкие плечи.
Лера открыла рот. Закрыла. Снова открыла, напоминая выброшенную на прибрежную гальку стерлядь. Воздуха катастрофически не хватало.
— Я… — выдавила она наконец сиплым, чужим голосом. — Ты… — Она беспомощно ткнула пальцем в сторону свечей. — Откуда ты взялся?!
— Из инфекционного отделения, — спокойно ответил Борис, делая размеренный шаг из-за стола в ее сторону. — Меня выписали два часа назад.
— Но… подожди. Тебя же на носилках уносили… У тебя же лихорадка была, бред!
— Температура упала через пять часов после первой капельницы. У меня сибирский иммунитет, меня так просто не списать, — он остановился ровно в двух шагах от нее, обдав теплом своего тела. — В отличие от некоторых московских специалистов, которые работают до полного изнеможения, а потом давят подушку по четырнадцать часов кряду.
Лера почувствовала, как к щекам прилила густая, обжигающая кровь. Краска залила лицо так стремительно, что в полумраке столовой, кажется, стало на пару ватт светлее.
— Откуда… откуда ты знаешь, что я спала?
— У тебя на щеке отпечатался казенный инвентарный номер матраса, Валерия. И выглядишь ты так, будто тебя подняли по тревоге за секунду до того, как ты протаранила эту дверь.
Лера судорожно прикрыла ладонью лицо, готовая провалиться на цокольный этаж.
— А ты-то почему здесь? — глухо спросила она сквозь пальцы. — В этой пустой обсервации? Весь наш спецрейс еще утром разъехался. Антон уехал… Все чистые. Ты должен был вернуться на судно.
— Я приехал за тобой.
Лера забыла, как делать вдох. Пальцы соскользнули с лица.
— Что?
— Узнал у дежурной сестры в приемном покое, что тебя задержали. Что ты застряла в этом ведомственном изоляторе минимум на трое суток.
Лера нахмурилась, в ее голове начали со скрипом прокручиваться шестеренки логики:
— Да, задержали. Потому что у меня положительный титр инфекции! Фельдшер сказал, что я подхватила вирус, когда помогала на палубе. Я заразная, Борис. Мне нельзя на поезд.
Борис посмотрел на нее долгим, глубоким взглядом, в котором на долю секунды мелькнуло что-то похожее на мальчишескую вину. Капитан Енисейского пароходства впервые в жизни выглядел неловко.
— Твой анализ был чист, Лера, — негромко произнес он. — Справка поддельная.
В голове у Леры наступила абсолютная, звенящая тишина. Ей показалось, что пол под ногами качнулся, как палуба в шторм.
— Что ты сказал?
— Я попросил дежурного фельдшера вписать твою фамилию в красный список. И выдать тебе бланк о задержке.
Воздух в столовой мгновенно стал плотным, удушливым, как перед грозой. Лера смотрела на этого монолитного, правильного до тошноты человека в безупречном кителе так, словно у него прямо сейчас на голове начали прорезаться ветвистые чертовы рога.
— Ты… ты что сделал?! — в ее голосе звенящая пустота в одно мгновение сменилась опасными, шипящими искрами. — Ты подговорил врача?! Да я… я здесь чуть умом не двинулась! Я полдня прорыдала в эту паршивую подушку, Борис! Я мысленно попрощалась со всей своей жизнью, я высчитала, сколько дней проведу в четырех стенах! Ты не имел никакого права!
— Не имел, — абсолютно покорно, даже не пытаясь выстроить оборону, согласился капитан. Но сделал еще один короткий шаг вперед, сокращая и без того призрачную дистанцию до минимума. — Но я четко знал: если ты сегодня в десять утра сядешь в свой московский поезд, я тебя больше не увижу. Никогда. Ты бы уехала к себе в столицу, забаррикадировалась в своей квартире, а я бы остался на реке с четким осознанием того, что из-за собственной ослиной гордости и упрямства потерял единственную женщину, с которой Енисей впервые за пятнадцать лет перестал казаться мне одиноким. Ты обманула меня на мостике с бывшим мужем, чтобы защитить свою уязвленную гордость. Я обманул тебя со справкой, чтобы спасти то, что между нами началось. Мы квиты, Валерия.
Лера тяжело, прерывисто дышала, глядя прямо в его невозмутимые, темные глаза. Сердце колотилось где-то в районе горла. Что делать? Накричать? Влепить пощечину по этой гладко выбритой щеке? Развернуться, подхватить чемодан и пешком по шпалам уйти на станцию?
В этот момент боковым зрением она приметила, что на пороге кухни беззвучной статуей замерла буфетчица в своем неизменном кружевном чепце. В руках она бережно держала тяжелый поднос с дымящимися тарелками, а ее круглые глаза азартно блестели в полумраке — женщина явно наблюдала за лучшей драмой в своей жизни и не планировала портить сцену.
— Ты псих, Борис Сергеевич, — наконец тихо, почти шепотом выговорила Лера. Она почувствовала, как скопившаяся за день тяжелая, удушливая злость внутри начинает стремительно таять, уступая место какому-то безумному, крышесносному и легкому облегчению.
— Да, — без колебаний кивнул Борис. — Настоящий сумасшедший. Который сейчас очень надеется, что ты сменишь гнев на милость и разделишь с ним этот ужин.
Лера помолчала, разглядывая носки своих кроссовок, потом снова посмотрела на него:
— Я не злюсь. На самом деле… я ни капли не злюсь. Потому что я, наверное, тоже ненормальная. И потому что я сама проклинала этот поезд все утро. И потому что…
Она запнулась, не решаясь выговорить главное.
— Потому что? — тихо подтолкнул ее Борис, и в его голосе прорезалась непривычная мягкость.
— Потому что я до безумия скучала по тебе, упрямый ты идиот.
Борис молча сделал последний шаг и уверенно взял ее за руку. Его огромная ладонь была горячей, сухой и такой знакомой, что у Леры подкосились колени.
— Я тоже скучал, — приглушенно произнес он. — И я пришел извиниться. За все сразу. За «Валерию Владимировну» на причале. За «ошибку навигации», которую сморозил с перепугу. За то, что не обернулся, когда уходил к скорой. Я вел себя как законченный дурак.
— Ты и был дураком, — охотно согласилась Лера, чувствуя, как пальцы сами собой переплетаются с его пальцами.