Страница 31 из 35
16. Ужин, которого не ждала
Лера рывком открыла глаза и тут же ослепла от ядовитого свечения телефонного экрана. Полседьмого. Вечера.
Она издала глухой, жалобный скулеж и ничком рухнула обратно в подушку. Собиралась прилечь «буквально на полчаса», а в итоге беспардонно проспала весь день, наглухо провалившись в несколько часов судорожного, тяжелого забытья. Солнце, которое еще днем робко лизало подоконник, давно укатилось за горизонт, уступив место густым, липким майским сумеркам. Проводка в номере тоскливо гудела. Лера повернулась на бок и с ужасом подумала о предстоящей ночи. Что теперь делать до рассвета? Считать трещины на казенной побелке? Мысленно перебирать по косточкам каждую свою ошибку за последние полгода? Или до бесконечности прокручивать в памяти хриплый, глуховатый голос Бориса, силясь угадать интонацию в его последнем, убийственном «Валерия Владимировна»?
Она с трудом перенесла вес тела на ноги и поднялась. Организм тут же отозвался глухой, ноющей ломотой в суставах — ощущение было такое, будто ее не спали, а методично пинали ногами на привокзальной площади. В висках стучала тяжелая канонада, в сухом рту перекатывался привкус казенной хлорки, и только одна четкая, яростная мысль билась в такт пульсу: «Жрать». Просто до боли, до спазмов в желудке.
Лера на неслушающихся ногах доплелась до зеркала в прихожей и замерла. То, что отразилось в мутной, покрытой серыми разводами отражении, не лезло ни в какие ворота. Всклокоченные, наэлектризованные волосы стояли дыбом, на правой щеке отпечатался глубокий багровый след от жесткого шва казенной подушки, глаза опухли, а под ними залегли серые тени. Отражение явно было не в восторге от своей хозяйки. Оно смотрело на Леру с немой, язвительной укоризной и как бы интересовалось: «И вот в таком карикатурном виде ты собиралась покорять сурового енисейского капитана, Новикова?»
— Перебьется капитан, — хрипло пробормотала она собственному силуэту.
Кое-как, ломая зубья дешевой пластмассовой расчески, она зачесала русую волну назад и на ходу скрутила на затылке небрежный пучок. Оставалось уповать на то, что со стороны это гнездо выглядело не как «я только что восстала из мертвых», а как продуманная, стильная парижская непринужденность. Подхватив сумочку, Лера вышла в коридор. В животе заурчало так громко и требовательно, что эхо, казалось, прокатилось по всему третьему этажу. Больше всего на свете она сейчас боялась, что про нее забыли. Что уютная буфетчица в кружевном чепце уже сдала смену и заперла пищеблок на амбарный замок. Лера была согласна на все: на вчерашний заветренный кабачковый суп, на резиновую манку, на черствую булочку. Лишь бы заглушить эту пустую, сводящую с ума пустоту под ребрами.
Спустившись на первый этаж, она мгновенно поняла: худшие опасения оправдались. Про нее не просто забыли — гостиницу как будто эвакуировали.
Кругом царил кромешный, глухой мрак. Вестибюль встретил ее звенящим безмолвием и резким, бьющим в нос запахом дезинфекции. Никаких дежурных, никаких признаков жизни. Лера вытянула руки вперед, чувствуя себя неуклюжим зомби из малобюджетного хоррора, и двинулась на ощупь вдоль холодной стены. Ладонь скользнула по пластиковой панели, наткнулась на тумблер выключателя. Лера с силой дернула его вверх, затем вниз — ноль эмоций. Проводка осталась мертва. Ладно, придется прорываться во тьме.
Она шла вперед по длинному коридору, то и дело натыкаясь носками кроссовок на какие-то невидимые препятствия — то ли колченогие стулья, то ли углы казенных тумбочек, то ли очертания чужих забытых чемоданов. Желудок сводило судорогой. «Господи, если я просижу в этой темноте голодной до утра, я просто сдохну здесь, на линолеуме», — панически подумала она. Перед лицом вполне реальной перспективы голодного обморока все ее высокие душевные терзания, разбитое сердце, предательство Антона и вселенская несправедливость судьбы моментально скукожились и отошли на задний план. Голодный мозг цинично расставил приоритеты: сначала топливо, рефлексия — потом.
В самом конце коридора, у самого поворота к столовой, сквозь щель в дверном проеме пробилась тонкая, колеблющаяся полоска теплого света. Лера рванула к ней, как безумная ночная бабочка на огонь.
Она ворвалась в зал столовой без стука, как изголодавшаяся хищница на охотничью территорию. Взгляд дикий, ноздри раздуваются от улавливаемых запахов, пальцы судорожно сжаты в кулаки. «Пусть только попробуют сказать, что ужин окончен! Я им такой скандал устою с привлечением Роспотребнадзора, что эта богадельня до утра не доживет!» — пронеслась в голове яростная мысль.
И осеклась на полушаге.
Пространство столовой преобразилось до неузнаваемости. Все привычные пластиковые столы были безжалостно сдвинуты к дальним стенам — безликие, темные, они казались провинившимися школьниками, которых расставили по углам. Весь этот казенный ситцевый антураж растворился в полумраке. По центру зала стоял один-единственный стол, и на нем — Лера не поверила своим глазам — белела тяжелая, накрахмаленная льняная скатерть. Откуда в этом Богом забытом провинциальном гадюшнике вообще взялась такая роскошь?
В центре стола в стеклянных подсвечниках неровно, трепетно горели настоящие восковые свечи. Их теплые блики дрожали на хрустальных бокалах, идеальных стальных вилках и фарфоровых тарелках. А между ними, в простой глиняной крынке, стоял свежий, огромный букет полевых цветов — охапка пронзительно-синих васильков и крупных, пахнущих луговой свежестью ромашек.
Лера медленно перевела взгляд выше, за границу свечного свечения.
На стуле напротив вполоборота сидел Борис.
В своей парадной капитанской форме. Безупречный, монументальный, гладко выбритый, пахнущий дорогим одеколоном и морозным речным ветром. Тяжелая фуражка с золотым крабом лежала по правую руку от него, набело накрахмаленный воротничок кителя резко контрастировал с бронзовым загаром шеи. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад. Он смотрел на нее в упор — спокойно, чуть прищурив глаза, но в глубине его зрачков плясало то, чего она никогда раньше не видела. Смесь отчаянного облегчения и едва уловимой, теплой иронии.
Лера застыла в дверях, словно ее намертво пригвоздили к полу тридцатисантиметровыми костылями. Сердце внутри совершило дикий кульбит, пропустило один удар, второй, а затем заколотилось с такой оглушительной силой, что, казалось, его стук сейчас расплескает вино в бокалах и заставит плясать ромашки в вазе.