Страница 28 из 35
Когда полгода назад они с Антоном оформляли документы в ЗАГСе, ей казалось, что её личный мир уничтожен до основания. Что она больше никогда и никого не подпустит к себе на расстояние пушечного выстрела. Что все мужчины скроены по одному предательскому лекалу. Что её удел — одиночество и работа.
А потом в её жизни возник Борис Сергеевич. Грубый, немногословный, монолитный, как прибрежные скалы. Мужчина, который смотрел на неё так, словно в этот момент на всей планете существовала только она одна. Который держал её руку в своей огромной, мозолистой ладони. Который негромко произнес у леера: «Енисей впервые за много лет кажется мне не таким одиноким».
Она влюбилась. Без оглядки, по-настоящему, с потрохами — впервые после краха своего брака. И что самое страшное — она поверила. Поверила, что имеет право на счастье. Что рядом может быть человек, который станет стеной, а не ширмой. Который не предаст и не отмахнется, назвав её душной занудой.
А теперь ей предстоит возвращаться в Москву в статусе брошенной дважды.
И это осознание резало куда страшнее прежнего развода. Тот развод она, пусть и с кровью, но перекуковала. Полгода депрессии, бессонных ночей, слез в подушку — но ведь выжила же, собрала себя по кускам. А сейчас? Сейчас у неё не было даже элементарной уверенности в том, что он там, в больничных стенах, вообще поправится. Что он не выкинул её из головы на следующий же день. Что он помнит её имя.
Лера судорожно перевернулась на бок, поджав колени к груди.
Раньше, в прошлой московской жизни, ей искренне казалось, что Антон — это её персональный потолок. Предел, на который она в силу своей обычной внешности и характера может рассчитывать. Антон был понятным, предсказуемым в своих мелких эгоистичных проявлениях — не слишком благородным, но и не законченным чудовищем. С ним было привычно. Безопасно. Накатанная колея.
Но Борис одним своим присутствием разрушил эту иллюзию. Он показал, как это бывает, когда мужчина смотрит не сквозь тебя, а в самую душу. Когда держит твою ладонь так, будто в ней заключена вся его жизнь. Когда говорит хриплым от волнения голосом: «Ты неудержимая, Валерия, как Енисей в весенний паводок».
И теперь Лера с абсолютной, кристальной четкостью понимала: она никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет снова лечь в постель с Антоном. Даже если тот совершит невозможное, расшибется в лепешку и станет идеальным мужем. Пропасть между ними была слишком глубокой — она состояла не только из его старого предательства, но и из её новой, огромной и настоящей любви к другому человеку.
Если бы не Борис… кто знает. Возможно, со временем, от дикой безысходности и страха перед тишиной пустой квартиры, она бы сдалась. Заткнула бы эту зияющую дыру в сердце первым встречным. Вернулась бы к Антону просто по привычке, потому что одной страшно, потому что внушила себе, что большего не достойна.
Но теперь — всё.
Лера повернулась на другой бок, с силой сминая казенную перьевую подушку.
Накатила душная, тяжелая безысходность. Боль давно переросла рамки банальных душевных терзаний — она ощущалась физически. Словно кто-то тяжелый положил ей на грудную клетку кирпич и методично добавлял сверху новые. Ни вздохнуть полной грудью, ни выдохнуть этот застоявшийся воздух.
Она сама не заметила, как по щекам поползли горячие, крупные слезы. Они обжигали кожу, скатывались к подбородку, но Лера даже не поднимала руки, чтобы их утереть. Пусть текут. Какая теперь разница.
Она лежала в глухой темноте обсерватора, смотрела в невидимый потолок и понимала, что завтра ровно в десять утра её поезд унесет её прочь. Она заберет свое невыгулянное красное платье, свой потрепанный чемодан и окончательно разорванное в клочья сердце. Будет как-то функционировать дальше. Писать свои тексты, ходить в магазины. Как получится.
— Но я не хочу просто «как-то дальше», — едва слышно прошептала она в пустоту номера. — Господи, я хочу быть только с ним.
Дешевая наволочка безропотно впитывала влагу. Тишина за окном не давала ответов.
За перегородкой наконец-то затихла многочасовая ссора — там с глухим стуком хлопнула дверь коридора. Лера прикрыла отяжелевшие веки, и в её сознании мгновенно возник образ великой сибирской реки. Широкий, свободный, уходящий за горизонт водный простор. Ходовой мостик. И Борис на крыле мостика — в своей фуражке, с прищуренными от солнца глазами.
— Ну и дурак же ты, капитан… — прошептала она, уплывая в забытье. — И я дура.
Она уснула только под утро, на самой кромке рассвета. С мокрыми дорожками на щеках и намертво сжатыми кулаками.