Страница 24 из 35
— В смысле? Подурнела без макияжа и в мыле? — равнодушно отозвалась она.
— Нет. Ты… сильной стала. Другой. Помнишь, раньше, в Москве? Если на тебя в метро кто-то рявкнет или на работе начальник голос повысит — ты сразу в слезы, запиралась в ванной, переживала днями. А сейчас… Сейчас ты на себе ведра таскаешь, судно от грязи отмываешь, чужие таблетки сортируешь, и тебе абсолютно плевать, кто и что про тебя шушукает за спиной. В тебе какой-то стержень появился. Железный.
Лера неопределенно повела плечом, продолжая смотреть на воду.
— Обстоятельства способствуют росту хребта. Жизнь заставила, Антон.
— Прости меня, — вдруг отчетливо, без привычной вальяжности выговорил он. — За всё прости, Лер. За Алису эту дурацкую, за то, что ни черта тебя не ценил, когда мы вместе жили. За то, что так паршиво и трусливо всё закончил.
Лера медленно перевела на него взгляд. В глазах бывшего мужа читалась глухая, тупая тоска. Настоящая. Не та театральная драма, которую он обычно разыгрывал, когда пытался сгладить углы после очередной ссоры.
— Ты опоздал, Антон, — тихо, без злорадства констатировала она. — Ровно на полгода с этими откровениями опоздал.
— Я знаю.
— Тогда зачем весь этот фарс сейчас?
— Чтобы ты просто знала. Что я всё догнал. Понял, какую женщину потерял из-за собственной глупости. Ты была лучшим, что случалось в моей жизни, а я повел себя как последний кретин.
Лера молча поднялась со стула, даже не прикоснувшись к принесенному официантом обеду.
— Мне пора идти, Антон. Там люди ждут. Лекарства сами себя не разнесут.
Она развернулась и ровным шагом направилась к выходу из ресторана, ни разу не оглянувшись. Антон так и остался сидеть один, гипнотизируя взглядом холодную кофейную гущу.
Ближе к вечеру Лера формировала последнюю на сегодня партию жаропонижающих. Набрав нужные дозы для каюты Бориса, она подошла к его двери, коротко, трижды стукнула согнутыми пальцами и вошла без приглашения.
Капитан лежал на боку, отвернувшись лицом к глухой стене. Его парадный китель с золотыми нашивками аккуратно, по-флотски висел на спинке стула. Без этой брони из сукна и пуговиц он казался удивительно уязвимым. Обычный, смертельно уставший, изломанный болезнью мужчина, а вовсе не грозный повелитель Енисея.
Лера со стуком поставила стакан с растворимым лекарством и стеклянный графин на тумбочку.
— Командир, я принесла вечернюю дозу. Нужно выпить.
— Оставь на столе и свободны, — глухо, не оборачиваясь, бросил Борис в стену.
— Нет, не оставлю. Препарат нужно принять сейчас, пока он теплый.
— Я, кажется, ясно выразился, Валерия Владимировна. Выйдите из каюты.
Лера даже не шелохнулась. Она упрямо стояла у самого изножья койки, скрестив руки на груди и в упор разглядывая его широкую, обтянутую бледной хлопковой майкой спину.
— Вы можете ненавидеть меня сколько угодно, Борис Сергеевич, — ровно, с расстановкой заговорила она. — Это ваше священное капитанское право. Считайте меня интриганкой, лгуньей, кем хотите. Но лекарство вы сейчас выпьете. Не ради меня. Ради судна и людей, за которых вы тут так судорожно держитесь.
Борис ничего не ответил, лишь сильнее сжал пальцы на краю одеяла. Лера выждала еще полминуты в звенящей тишине каюты, после чего развернулась и тихо прикрыла за собой дверь.
Какое-то время в каюте капитана царил мертвый покой. Затем Борис тяжело, с глухим стоном сел на постели, запустил пятерню в растрепанные седые волосы и посмотрел на мутный стакан с лекарством. Секунду помедлив, он протянул руку, взял посуду и в три глотка осушил её до дна, даже не поморщившись от горького привкуса. Он долго смотрел на запертую дверь, за которой скрылась эта невыносимая девчонка, и никак не мог взять в толк, почему в груди так отчетливо, по-новому щемит сердце. Не от токсинов. Сильнее. Жестче.
«Ну и дурак же ты, Борис Сергеевич, — мысленно выругался он, откидываясь на подушку. — Старый, упрямый, ограниченный речной сухарь».
Ближе к девятнадцати часам по трансляции снова раздался голос старпома:
«Внимание пассажирам. По решению руководства судоходной компании теплоход совершает экстренную техническую швартовку в порту города Енисейска. Все лица с выявленными симптомами инфекции будут госпитализированы в городскую инфекционную больницу. Здоровые пассажиры направляются в сертифицированный обсерватор на временный карантин до получения чистых результатов анализов. Просьба подготовить личные вещи и документы к выходу на причал».
Лера стояла у леера на шканцах, глядя, как судно медленно разворачивается к береговой линии. Из дверей палубы со шлейфом ядреного парфюма выплыла Алиса — бледная, наскипидаренная, с наскоро завязанным хвостом на затылке.
— Ты… — прошипела блондинка, заметив Леру. — Это всё из-за тебя, тварь.
— Что именно из-за меня, Алиса? — устало, даже не поворачивая головы, спросила Лера.
— Весь этот кошмар! Вирус этот проклятый! Ты его сюда на своих подошвах притащила! Ты вообще какая-то дефективная — от тебя муж ушел, ты неудачница привокзальная, еще и заразу на теплоход подкинула, чтобы нам отдых сорвать!
Лера медленно, всем корпусом повернулась к сопернице. В ее глазах не было ни страха, ни желания оправдываться — одна бездонная, холодная ирония.
— Я, Алиса, абсолютно здорова, — спокойно, веско произнесла она. — Я двенадцать часов кряду провела на ногах среди чужого поноса и рвоты, таская ведра с хлоркой, и не подцепила ни одной бациллы. А ты весь день просидела под замком, трясясь над своей шкурой, и сейчас выглядишь так, будто тебя саму переехал локомотив. Так кто из нас двоих по-настоящему болен?
Алиса судорожно глотнула воздух, открыла рот, чтобы выдать очередную порцию площадной брани, но слова застряли у неё в горле под этим прямым, непробиваемым взглядом.
— Иди собирай чемоданы, Алиса, — тихо добавила Лера. — И не путайся под ногами у тех, кто делом занят.
Блондинка злобно фыркнула, крутанулась на своих шпильках и скрылась в проеме, предсказуемо качнув бедрами на прощание.
Лера снова осталась одна. Она смотрела на темнеющий Енисей, на багровый, рваный закат над тайгой и на приближающиеся серые постройки Енисейского порта.
«Ну вот и всё. Прощай, теплоход, — мысленно прошептала она. — Прощай, мой суровый капитан».
Внутри всё сжималось от глухой, беспросветной неизвестности. Она не знала, пересекутся ли их курсы еще хоть раз в этой жизни.