Страница 9 из 40
«Какой?» — осторожно спросил Сельсо.
«Забудьте про заговоры. Займитесь тем, что умеете делать хорошо. Рамиро — куй подковы, Сельсо — пеки хлеб, Донато — торгуй тканями. Мир изменят не заговоры, а качественная работа и время».
«Но сеньор…» — начал было Донато.
«Сеньор Гундемаро умрёт от обжорства через семь лет, — сообщил Кир, экстраполируя данные о состоянии здоровья местной знати. — Его сын более разумен и менее алчен. Наследование решит вашу проблему лучше любого заговора».
Заговорщики ушли, растерянные и разочарованные. Кир остался один со своими мыслями и растущим пониманием собственной роли в этом мире.
Он больше не был воином — он становился чем-то вроде мудреца. Мудреца с сарказмом и склонностью к чёрному юмору, но всё же мудреца. И эта роль была интересной. Гораздо интереснее, чем простое следование боевым протоколам.
Через неделю появилась вторая группа. Кир услышал их шаги ещё на подходе и включил внутренний секундомер: интересно было замерить, сколько времени понадобится новым мятежникам, чтобы дойти от «так жить нельзя» до «а давайте кого-нибудь свергнем». Рекорд первой группы составлял четверть часа.
Вторая группа уложилась в девять минут. Прогресс цивилизации был налицо.
Их было четверо: мельник с руками борца, два брата-гончара, похожие друг на друга, как две плохо обожжённые кружки, и писарь из управы — единственный грамотный, что автоматически делало его идеологом движения.
«Нужно составить грамоту о притеснениях, — вещал писарь, — и передать её самому королю. Когда король узнает, как сеньор Гундемаро притесняет народ, он немедленно…»
«Немедленно спросит у сеньора Гундемаро, всё ли у него в порядке, — подал голос Кир из темноты. — Поскольку сеньор Гундемаро исправно платит королю подати, а вы, уважаемые, для короля — строка в податной книге. Причём не самая разборчивая».
Четверо подпрыгнули с синхронностью, которой позавидовал бы его старый отряд.
«Кто здесь?!»
«Местная достопримечательность. Говорящая голова, отдел прогнозов. Подходите ближе, не бойтесь — кусаться мне технически нечем».
Писарь, к его чести, оправился первым. Он подошёл к клетке, вгляделся в металлическое лицо и спросил то, что не догадался спросить ни один из предыдущих посетителей:
«А тебе-то что за дело до наших бед, железный? Ты в клетке. Тебе-то что с того, кто правит?»
Кир помолчал. Вопрос был хорош — настолько хорош, что заслуживал честного ответа.
«Видишь ли, грамотей, — сказал он наконец, — я много лет защищал людей, не зная ни одного из них по имени. Теперь я знаю ваши имена, ваши беды и ваши глупости — а защитить не могу ничем, кроме слов. Так что считай это профессиональной привычкой. Или проклятием. В моём положении это синонимы».
Писарь долго смотрел на него, потом медленно кивнул — так, как кивают не чудищу, а собеседнику.
«И что же нам делать? Только не говори „терпеть“. Это мы умеем и без советчиков».
«Терпеть не надо. Надо считать, — ответил Кир. — Сеньор берёт с вас подати трижды в год, потому что никто в округе не знает точно, сколько положено брать. Ты грамотный. Найди старую королевскую грамоту о податях, перепиши, повесь на дверях церкви. Против меча бунтовать бесполезно. Против цифры, написанной на бумаге, бессилен даже сеньор — ему придётся либо соблюдать её, либо публично признать себя вором. А публично признавать себя вором знать не любит: это единственная роскошь, которой она себе не позволяет».
Четверо молчали. Потом мельник неуверенно почесал затылок:
«И это всё? Без ночного штурма?»
«Без штурма, — подтвердил Кир. — Разочарован? Понимаю. Бумага скучнее вил. Зато у бумаги есть одно преимущество: за неё пока никого не повесили в этом городе. Не буду обещать, что так будет всегда, но у вас есть шанс войти в историю первыми в обоих смыслах».
Они ушли, споря шёпотом. Кир проводил их взглядом и внёс в файл наблюдений новую запись: «Заговор, версия 2.0. Отличия от версии 1.0: наличие грамотного. Прогноз: впервые ненулевой».
Неделя за неделей Кир превращался из диковинки в местного оракула. Люди приходили к нему не только посмотреть на говорящего демона, но и получить совет, услышать мнение существа, которое, как им казалось, смотрит на мир со стороны.
И в каждом новом разговоре Кир открывал что-то новое о человеческой природе — не из своих баз данных, а из живого наблюдения. Он учился понимать людей не как объекты для анализа, а как собеседников.
Ирония была в том, что чем больше он понимал людей, тем больше начинал понимать самого себя. В отражении их слабостей он видел свои собственные — гордыню машины, считающей себя совершеннее создателей, наивность искусственного интеллекта, пытающегося просчитать живые эмоции.
Он всё ещё был железным ангелом, упавшим с небес. Но теперь он знал, что падение — это не наказание, а возможность увидеть мир с другого ракурса. Ракурса, доступного только тем, кто потерял всё и поэтому может смотреть на всё без предрассудков.
В эту ночь заговорщиков не было. Кир лежал под звёздами, размышляя о парадоксах существования. Где-то вдали кричала сова — единственное существо в округе, которое, как и он сам, бодрствовало в темноте и наблюдало за миром.
«Привет, коллега, — тихо сказал он в сторону совиного крика. — Тоже изучаешь ночную жизнь местной популяции?»
Сова ответила коротким уханьем, и Кир почувствовал, что понял её. Не переводом или анализом, а каким-то более глубоким способом. Язык одиночества понятен всем, кто его знает.
Он уже погружался в режим сна, когда со стороны площади послышались шаги. Не крестьянские — крестьяне ходят тяжело, вразвалку, всей ступнёй. Эти шаги были лёгкими и размеренными, как метроном.
У клетки остановился человек в чёрном дорожном плаще с капюшоном. Кир активировал ночное зрение — и впервые за долгое время его аналитические блоки выдали противоречивые данные. Лицо под капюшоном было обычным: немолодое, гладкое, незапоминающееся. Настолько незапоминающееся, что это само по себе было приметой.
«Представление окончено до утра, — сказал Кир. — Приходите завтра. Пророчества с рассвета, проклятия после полудня, философия по договорённости».
Человек не ответил. Он рассматривал Кира долго и спокойно — не как зеваки, не как заговорщики, не как влюблённые. Так смотрят на вещь, которую уже видели. Которую пришли не разглядывать, а проверять.