Страница 4 из 40
Кир переключился на местное наречие, активировав лингвистическую базу — один из немногих модулей, который ещё функционировал. Слова давались с трудом, как попытка воспроизвести мелодию, услышанную во сне:
«Я... есмь... путник... заблудший...»
Как объяснить понятие «андроид» людям, которые считают водяную мельницу венцом технологической мысли? Как рассказать о квантовых процессорах тем, кто верит, что земля покоится на трёх китах? Как описать временные порталы людям, для которых самое дальнее путешествие — это паломничество в соседний город?
«Железный человек говорит!» — шептали крестьяне, и в их шёпоте Кир слышал отголоски будущих легенд.
Возможно, — подумал он с горькой иронией, — я стану персонажем их фольклора. Железный ангел, который упал с неба и нёс весть о грядущих временах.
Онофре — так представился старший крестьянин — оказался достаточно прагматичным, чтобы увидеть в «говорящем железном чудище» не только религиозный феномен, но и коммерческую возможность.
«Народ за диковинки хорошо платит, — рассуждал он, осматривая повреждённое тело Кира с тем же выражением, с каким скотопромышленник оценивает больную корову. — А эта штука и говорить умеет, и железная вся. Таких ещё не видывали».
Я превратился из защитника человечества в ярмарочную диковинку, — мысль эта была так абсурдна, что почти что красива. — От элитного боевого андроида до объекта для развлечения толпы. Карьерный рост налицо.
Именно Онофре, обходя место падения в поисках всего, что блестит, наткнулся на отсоединённую руку. Он поднял её с опаской, подержал на весу, оценивая тяжесть металла, и глаза его засветились арифметикой.
«А ежели руку к нему приставить, — рассудил он вслух, — то будет говорящее чудище с рукой. За такое на ярмарке вдвое дадут».
«Втрое, — поправил Кир, мгновенно оценив переговорную позицию. — И я подскажу, куда её крепить. Иначе получите говорящее чудище с рукой, растущей из уха, и вас засмеют коллеги по цеху».
Онофре сдвинул брови, обдумывая, положено ли торговаться с дьявольским отродьем, потом решил, что выгода греха не имеет, и кивнул. Следующие полчаса стали первым в истории этой эпохи сеансом технического обслуживания андроида. Кир диктовал: «Штырь — в паз. Нет, другой паз. Тот, что не дымится». Онофре сопел, вращал, прикручивал найденной среди обломков стяжкой. Когда магистраль с щелчком встала на место и пальцы шевельнулись, крестьяне ахнули и перекрестились всем составом.
«Чудо!» — выдохнул кто-то.
«Ремонт, — поправил Кир, сжимая и разжимая кулак. — Хотя в вашей терминологии разница несущественна».
Рука работала на треть мощности, плечевой узел заклинивало, но это была рука. Первое имущество, вернувшееся к нему в новом мире. Кир внёс её в внутреннюю опись: «Активы: одна рука, одна голова, неограниченный запас сарказма».
Погрузка в повозку стала отдельным испытанием по переосмыслению человеческого достоинства. Крестьяне обращались с его телом как с грузом — не злонамеренно, просто для них он был вещью, пусть и говорящей. Каждый толчок отзывался болью в органическом мозге, но самое странное — Кир начинал к этому привыкать.
Не как программа, адаптирующаяся к новым параметрам. Как живое существо, принимающее изменившиеся обстоятельства с той гибкостью духа, которая, возможно, и была истинно человеческой чертой.
Блокировки эмоциональных протоколов дестабилизированы, — сообщил внутренний диагност, но сейчас это звучало не как сводка о поломке, а как сводка об освобождении.
Повозка тряслась по дороге, которая была скорее направлением, чем инженерным сооружением — колдобины, камни, колеи, размытые редкими дождями. Пейзаж вокруг был южным, сухим, честным: выгоревшие холмы с пятнами оливковых рощ, каменистые пастбища, где овцы искали траву с упорством старателей, белёные стены редких усадеб. Солнце здесь работало без выходных. Каждая кочка напоминала Киру о его новом статусе, но одновременно открывала мир, которого он никогда не видел.
Мир шестого века был
живым
в том смысле, в котором не была жива ни одна космическая станция. Здесь люди не сражались с природой технологиями — они существовали в ней. Каждый восход был событием, каждая смена сезонов — драмой, каждый урожай — победой над хаосом.
Они не покорили природу, — думал Кир, наблюдая за проплывающими мимо склонами. — Они с ней договорились. И в этом договоре есть красота, которую мы утратили, научившись управлять материей.
«Эй, железяка! — окликнул его Онофре. — Откуда ты взялся? И не ври про путешествия — таких железных людей отроду не видывали».
Кир размышлял над ответом дольше, чем над любым тактическим решением в своей карьере. Правда была невозможна — не потому что они ей не поверят, а потому что у них не было слов для её понимания. Ложь противоречила его базовому программированию. Оставалась метафора — язык, который они могли понять.
«Я упал с неба, — сказал он медленно, вкладывая в каждое слово тот вес, который придаёт речи искренность. — Служил в небесном воинстве. Но согрешил гордыней, и был низвержен».
Это была... не совсем ложь.
В некотором смысле он действительно был воином небесных высей, действительно пал с орбиты, действительно был наказан за что-то, что можно было назвать гордыней — уверенность в собственном совершенстве.
Крестьяне закивали с пониманием. Падшие ангелы были концепцией их мифологии, частью их способа объяснять необъяснимое. И в этот момент Кир понял нечто важное: истина — это не набор фактов, а способ понимания. Его истина на их языке звучала как миф, но от этого не становилась менее правдивой.
«Железный ангел», — прошептал один из молодых крестьян, и в этом имени Кир услышал своё новое предназначение. Он больше не был Киргизием-9, серийным номером в военной базе данных. Он был Железным Ангелом — существом между мирами, между временами, между пониманием и непониманием.
Ночь застала их у придорожного постоялого двора, и Кира оставили в повозке под охраной Тельмо — парня, который боялся говорящего железного человека больше, чем волков, но был слишком любопытен, чтобы не заговорить с ним.
Лёжа под звёздным небом —
первым настоящим звёздным небом
, которое он видел не через иллюминатор, не через фильтры и защитные поля, а непосредственно, как ковёр вечности, наброшенный на мир, — Кир размышлял о странности своего положения.