Страница 3 из 40
Последнее, что видел Кир перед тем, как его затянуло в туннель, было лицо Хранителя — древнее, безэмоциональное, с глазами, в которых отражалась вечность. И в этот момент он понял: что бы ни ждало его впереди, он больше никогда не будет просто машиной для убийства.
Туннель сжался вокруг него, превращая реальность в калейдоскоп света и тени, и Киргизий-9 — или Кир, или кто он теперь — исчез из своего времени с одной-единственной мыслью:
Наконец-то я почувствовал себя живым.
Потом наступила тьма, полная не ужаса, а странного, трепетного ожидания перерождения.
Пробуждение пришло как первая строка стихотворения, которое ты не помнишь, но знаешь наизусть — медленно, фрагментами, пазлом ощущений, собирающихся в невозможную картину. Сначала запах — не стерильная безликость космической станции, а густая симфония земли, навоза, древесного дыма и чего-то ещё, что его обонятельные сенсоры классифицировали как «органическое разложение с примесью человеческого пота».
Где я?
— вопрос возник не в аналитических блоках, а где-то глубже, в той части сознания, которая ещё помнила страх.
Внутренний диагност доложил обстановку с оптимизмом судового врача на тонущем корабле:
«Целостность корпуса: тридцать один процент. Конечности: не обнаружены в зоне прямого подключения. Энергоядро: аварийный режим. Биокомпонент: функционирует. Активирован протокол „Саркофаг"».
Протокол «Саркофаг» Кир помнил по учебке. Штатная процедура для морпехов, потерявших тело: наниты консервируют органический мозг, замедляют метаболизм, поддерживают жизнеобеспечение головы до прибытия эвакуационной команды. Расчётный срок автономной работы — семьдесят два часа. Разработчики протокола исходили из того, что за семьдесят два часа своих забирают всегда.
Разработчики протокола никогда не пробовали подать сигнал эвакуации из эпохи, где самым быстрым средством связи был осёл.
Кир лежал в грязи — в настоящей, пахнущей жизнью и смертью земле, которая была так же далека от стерильных полов космических кораблей, как народная песня от технического руководства. Попытка встать обернулась горьким открытием: его тело, некогда совершенное воплощение боевой эффективности, теперь было похоже на разобранный часовой механизм — функциональные части разбросаны по земле с небрежностью разгневанного ребёнка.
Правая рука лежала в паре метров от него как отброшенная перчатка — судя по индикации, целая, но отсоединённая от магистралей. Ноги не отвечали на команды — не потому что были повреждены, а потому что их попросту не было. Из груди торчали деревянные обломки — его база данных опознала их как «колесо гужевой повозки, дуб, ручная работа» и услужливо добавила: «музейная ценность». Кир решил не уточнять у базы, кто из них двоих теперь музейная ценность.
Техническое обслуживание в полевых условиях, — мысль прозвучала в его сознании как чёрный юмор самой судьбы. — Интересно, распространяется ли гарантия производителя на случаи падения сквозь время?
Он поднял глаза к небу — и провёл первую научную работу в новой эпохе. Звёзды стояли неправильно. Не чужие — свои, земные, но сдвинутые, словно кто-то повернул небесный купол на несколько делений. Навигационный модуль наложил карту, посчитал прецессию земной оси и выдал результат, от которого органический мозг Кира захотел взять больничный:
«Расчётная эпоха: пятьсот двенадцатый год от Рождества Христова. Погрешность: плюс-минус сорок лет».
Кир перепроверил трижды. Потом ещё раз, для самоуспокоения. Цифра не менялась. Либо навигационный модуль сошёл с ума вместе с остальными системами, либо Хранители Времени действительно умели то, что считалось мифом даже в эпоху межзвёздных перелётов.
«Я опоздал из увольнительной примерно на пятнадцать веков, — подытожил он. — Даже по меркам военной прокуратуры это перебор».
Голоса приближались, и каждое слово было как археологическая находка. Лингвистический модуль вслушался, поперхнулся и выдал определение: «Народная латынь, поздняя стадия. Регион: юг Пиренейского полуострова либо прилегающие территории». Язык, который через несколько веков распадётся на испанский, португальский и ещё полдюжины наречий, звучал сейчас живым, цельным, пахнущим овечьим загоном и ржаным хлебом.
«...дьявольское отродье, говорю тебе, Фермин! Видел, как молния его сюда принесла!»
Молния.
В их понимании любое необъяснимое явление было либо божественным знамением, либо дьявольским наваждением. Временные порталы не входили в их картину мира — мира, где самым сложным механизмом была водяная мельница, а самым быстрым транспортом — конь.
«Молчи, дурень. Может, это святой какой, испытание нам посылает».
Кир наблюдал, как группа крестьян осторожно приближается к нему, держа наготове вилы и серпы. В их глазах он читал весь спектр человеческих эмоций в первозданном виде — страх, не отфильтрованный цивилизацией, любопытство, не ограниченное научными рамками, суеверие, которое было их способом понимать непонятное.
Я стал пришельцем в собственном мире, — осознание пришло как удар. — Не инопланетянином в чужой галактике, а временным изгнанником в истории собственного вида.
Один из мужчин — по всей видимости, старший, с лицом, на котором мудрость смешивалась с суевериями, как вино с водой — набрался смелости и приблизился. Кир разглядывал каждую деталь этого лица: морщины, прорезанные не просто возрастом, а ежедневным трудом от рассвета до заката; глаза, которые видели мир через призму молитв и легенд; руки, знавшие только мозоли и землю.
Это человек, для которого вся Вселенная помещается между деревенской околицей и приходской церковью, — думал Кир, и в этой мысли была не снисходительность, а почти что зависть к простоте такого мироощущения.
«Эй, ты! — окликнул крестьянин. — Живой ли ты?»
Кир открыл рот, чтобы ответить, и понял, что его голосовые модули повреждены. Вместо чёткой дикции боевого андроида получился хриплый шёпот, больше похожий на последний вздох умирающего:
«Система... диагностика... требуется... техподдержка...»
Великолепно, — подумал он. — Я говорю с ними на языке, который изобретут через полторы тысячи лет. С тем же успехом можно декламировать двоичный код.
Крестьяне отшатнулись, крестясь с той отчаянной поспешностью, которая свойственна людям, столкнувшимся с чем-то, что не помещается в их систему координат.
«Говорит на языке бесов!» — завопил кто-то из толпы.