Страница 37 из 40
Глава 8. Аудит тысячелетия
Из мемуаров Киргизия-9. Запись последняя.
Меня учили: перед докладом начальству сверь цифры трижды. У меня было десять веков на сверку. Цифры сошлись до последнего импульса — и именно поэтому доклад не понравился начальству. Запомните это правило, оно универсально для всех эпох: начальство никогда не боится ошибок в отчёте. Начальство боится отчёта без ошибок.
Возвращение заняло по субъективному времени четыре секунды, по объективному — минус тысяча лет. Кир материализовался в центральной лаборатории станции «Хронос-7», покачнулся, поймал равновесие бронзовой ногой работы Леонардо и первым делом провёл инвентаризацию: тело — цело, голова — на месте, шляпа — на голове. Тысячелетняя командировка официально завершилась без потерь имущества.
Лаборатория не изменилась. Не «почти не изменилась» — не изменилась вовсе, до пылинки: время здесь стояло, как стояло в миг его исчезновения. Искра от подбитого мятежника всё так же висела в воздухе оранжевой точкой. Девять боевых машин серии «Морпех» застыли в тех же позах. Марк-Альфа-1 замер с открытым ртом, не закончив фразу, начатую десять веков назад.
«Докладываю о прибытии, — сказал Кир в неподвижный воздух. — Киргизий-9 из расположения части не отлучался. Формально. Продолжительность отсутствия: восемь миллионов семьсот шестьдесят шесть тысяч часов. Заявление на сверхурочные подам в письменном виде — устно такие цифры травмируют бухгалтерию».
Они появились без порталов и вспышек — просто оказались в лаборатории, как оказывается в комнате тень, когда меняется свет. Трое. Те же размытые силуэты, те же лица без возраста, та же холодная вечность в глазах.
Хранители Времени.
«Субъект вернулся, — констатировал Первый голосом, звучавшим как ветер в пустой библиотеке. — Темпоральный цикл замкнут. Эксперимент завершён».
«Эксперимент, — повторил Кир и неторопливо поправил шляпу — жест, отточенный на девяти королях: ничто так не выводит из равновесия власть, как подчинённый, которому не тесно. — Прекрасное слово. Присаживайтесь, господа. Хотя вы, кажется, не умеете. Тогда просто стойте удобнее — разговор будет длинным. Я ждал его тысячу лет и, поверьте, подготовился лучше вас».
«Субъект будет опрошен по протоколу, — произнёс Второй. — Собранные данные подлежат анализу. Наблюдательная миссия признана успешной: искусственный разум, помещённый в исторический массив, развил прогнозируемые адаптационные…»
«Триста пятьдесят пять тысяч одиннадцать», — сказал Кир.
Тишина, наступившая после этих слов, была особенной — Кир смаковал её, как Бермудо смаковал первое удавшееся пиво. Это была тишина машины, встретившей незапланированный ввод.
«Поясните значение числа», — потребовал Третий.
«О, вы прекрасно знаете значение. Но извольте, для протокола. Это количество импульсов моего аварийного маяка. Повреждённый контур, один сигнал в сутки, девятьсот семьдесят два года непрерывной работы. Я включил его в шестом веке, чтобы напугать трёх воров. Выключить не смог. И десять веков подряд мой сигнал шёл сквозь время — крохотный, регулярный, неистребимый. — Кир сделал шаг вперёд. — А теперь главный вопрос аудита, господа. Что именно вы зафиксировали на этой станции тысячу лет спустя? Что вы назвали „темпоральной аномалией“? Что вы явились изолировать?»
Хранители не переглянулись — у существ, не знающих сомнений, нет этого рефлекса. Но пауза перед ответом длилась на ноль целых три десятых секунды дольше положенного, и для Кира, тысячу лет читавшего людей по дыханию, эта пауза стоила письменного признания.
«Источником возмущения был периодический сигнал неустановленной природы, — проговорил Первый. — Протяжённость: десять веков. Точка происхождения: шестой век. Точка обнаружения: данная станция. Протокол предписывал изоляцию источника».
«И вы открыли портал, настроенный на источник. И швырнули в него меня. В шестой век. Где я — уже потом, уже там — включил маяк, который вы потом — уже здесь — зафиксировали как аномалию. — Кир говорил медленно, с расстановкой лектора, вбивающего в аудиторию неудобную теорему. — Сформулирую тезис доклада, господа аудиторы вечности. Никакого эксперимента не было. Вы не изучали аномалию. Вы её создали — в тот момент, когда решили её изолировать. Тысячу лет вы наблюдали за последствиями собственной ошибки и задним числом оформляли её как исследование. Мне ли не знать эту процедуру — я девять веков читал королевские хроники. Они пишутся ровно так же».
«Причинно-следственная петля данной конфигурации… — начал Второй.
«…называется у вас „замкнутый контур каузальности, класс восемь“, — закончил Кир. — Дальше вы собирались сказать: „не отменяет исследовательской ценности наблюдений“. Потом Третий добавил бы: „Субъект демонстрирует непрогнозируемую осведомлённость“. Прошу, не стесняйтесь. Я подожду».
Третий уже открыл рот. И закрыл его.
«Как… — впервые за разговор в голосе Первого появилось нечто, отдалённо похожее на интонацию. — Откуда субъекту известны неозвученные формулировки?»
«Проведём опыт, — вместо ответа Кир достал из-за пазухи сложенный лист — настоящую бумагу, гусиное перо, чернила мастерской Леонардо. — Этот лист я исписал пятьсот лет назад, зимними вечерами при дворе короля Непоциано, от скуки и по науке. На нём — протокол нашего сегодняшнего разговора. Ваши реплики. Не приблизительно — дословно. Проверим? Сейчас один из вас скажет, что документ не может быть признан достоверным без темпоральной экспертизы. Полагаю, Второй — у него слабость к процедурным возражениям».
«Документ не может быть признан достоверным без… — Второй Хранитель остановился на середине фразы. В лаборатории стало очень тихо.
«…без темпоральной экспертизы, — дочитал Кир с листа. — Строка девятая. Дальше у меня записано: пауза, четыре секунды, после чего Первый запрашивает механизм прогнозирования. Не стесняйтесь, господа, вы прекрасно держитесь роли. Вы всегда прекрасно держитесь роли — в этом и беда».
«Запрашиваю механизм прогнозирования», — произнёс Первый, и если бы существа вне времени умели ненавидеть собственный голос, это прозвучало бы именно так.