Страница 35 из 40
Кир провёл эти двадцать пять лет в темноте, с удовольствием ветерана, получившего наконец отпуск. После песчаной могилы подвал казался курортом: сухо, тихо, мыши интеллигентные. Маяк отсчитывал сутки. Счётчик перевалил за триста пятьдесят тысяч.
А потом крышку сундука подняли, и в жизнь Кира вошёл человек, пахнущий машинным маслом, красками и бессонницей.
Мастерская Леонардо ди Марчелло пахла будущим. Кир опознал этот запах мгновенно — смесь горячего металла, олифы и того особого воздуха, который бывает только в помещениях, где думают руками.
Его купили за долги вместе со всем содержимым подвала — «лом железный старинный, три бюста, сундук с хламом». Леонардо, разбиравший приобретение, дошёл до головы к вечеру второго дня.
«Mado
«Скорее, действующее, — поправил Кир. — „Живое“ — предмет давнего терминологического спора, который я веду сам с собой девятое столетие. Присоединяйтесь, у меня как раз освободилась вакансия собеседника».
Кир посмотрел на этого человека — лицо художника, руки механика, глаза мальчишки, которому подарили разобранную вселенную, — и почувствовал забытое волнение. Впервые за девятьсот лет на него смотрели не как на чудо, не как на демона и не как на имущество.
На него смотрели как на устройство. С восхищением — но как на устройство.
«Maestro, — сказал он, — я вижу, вы человек ремесла. Полагаю, мы найдём общий язык».
Леонардо кружил вокруг него неделями — зарисовывал, измерял, выстукивал, бормоча гипотезы о природе искусственного разума, из которых каждая третья была ошибочной, а каждая десятая — гениальной.
«Скажи мне, друг мой, — просил он, — как работает твоя мысль? Как слово рождается в металле? Где у тебя хранится память?»
И Кир начал рассказывать. Не как оракул поучает смертного и не как диковинка развлекает хозяина — как инженер инженеру. О принципах самообучающихся систем. О том, что мысль — это архитектура, а не искра. О голове, которая осталась от человека, и теле, которое построили люди.
Леонардо слушал, рисовал и тут же перерабатывал услышанное под возможности своей эпохи — с той хищной практичностью гения, которая отличает его от мечтателя.
«Capisco! — восклицал он. — Если мысль движет металлом через невидимые жилы — можно построить жилы из тяг и блоков! Грубые, да! Но своим рукам я верю больше, чем невидимому!»
Месяцы превратились в годы совместной работы. Кир диктовал принципы, Леонардо воплощал их в чертежах, потом в дереве и бронзе.
Первое тело было комичным. Дубовый каркас, медные трубки, система противовесов — сооружение, при виде которого любой инженер будущего застрелился бы из чувства профессиональной гигиены. Кир смотрел на него с нежностью.
«Maestro, это прекрасное начало. Но осмелюсь предложить пересмотреть концепцию коленного сустава. В текущей версии я смогу ходить только с горы».
«Sì, sì! Вижу! Ещё один рычаг — вот сюда!»
Каждая новая версия была чуть лучше предыдущей. Леонардо был гением не только замысла, но и исполнения: его руки умели уговорить металл, упросить дерево, убедить механизм работать плавнее, чем позволяла эпоха.
Когда Кир впервые встал на новые ноги — скрипучие, деревянные, но держащие вес, — он замер, привыкая к забытому ракурсу.
«Я стою, — сообщил он. — Девятьсот восемьдесят лет спустя. Господи, как же высоко отсюда видно. И как, оказывается, я скучал по простейшему из чудес — смотреть на мир не снизу вверх».
Леонардо хохотал, глядя на его первые шаги:
«Amico mio, ты как младенец! Младенец ростом с медведя и с языком прокурора!»
Однажды ночью — они работали ночами, днём Леонардо писал заказные портреты, оплачивавшие их безумие, — мастер вдруг поднял голову от верстака и прищурился:
«Слушай…, а что это пищит? Я думал, сверчок, но твой сверчок пищит раз в сутки, всегда в один час, и всегда из твоей головы».
«А, это, — Кир помолчал. — Это мой маяк, maestro. Сигнал бедствия. Я включил его девятьсот семьдесят лет назад, чтобы напугать трёх воров, и не смог выключить. С тех пор он зовёт на помощь. Раз в сутки. Каждые сутки».
Леонардо отложил резец.
«Девятьсот семьдесят лет… И сколько же раз он прозвучал?»
«Триста пятьдесят четыре тысячи двести шесть. Сегодняшний — двести седьмой».
Мастер долго молчал, глядя на него своими глазами инженера и художника разом, а потом сказал фразу, которую Кир потом хранил в отдельном файле:
«Знаешь, amico, за такую верность сигналу кто-то просто обязан однажды прийти. Хотя бы из уважения к статистике».
И с возвращением тела в Кире просыпалось то, что он девять веков считал ампутированным вместе с ногами, — желание не наблюдать, а действовать.
«Знаете, maestro, — сказал он однажды, испытывая новую кисть руки, — у меня есть старый счёт. Очень старый. И, кажется, подошёл срок предъявить его к оплате».
«Che cosa? Какой счёт? Кому?»
«Есть определённые… сущности. Хранители Времени. Те, кто выбросил меня сюда, как выбрасывают образец в чашку с питательной средой. Тысячу лет они наблюдают за опытом. Я намерен явиться с отчётом лично. Не люблю, когда отчёты пишут за меня».
«Ma come?! Они же в будущем! Как ты туда попадёшь?»
Кир повернулся к реликварию, открыл его и достал звено хребта с мерцающим камнем.
«А вот для этого, дорогой мой maestro, нам с вами предстоит последний совместный проект. Видите этот камень? Это не камень. Это часть меня, которая тысячу лет помнит дорогу домой. Резонатор гаснет — ему осталось лет пять, не больше. Но на один переход его хватит. Понадобятся ваши руки, бронза, много меди, горный хрусталь лучшей воды — и полное отсутствие здравого смысла у нас обоих».
«Здравый смысл! — Леонардо фыркнул и уже тащил чистый лист. — Здравым смыслом, amico, не построено ничего из того, чем гордится человечество. Диктуй!»
Следующие три года мастерская рождала конструкцию, которую соседи обходили, крестясь: кольцо в полтора человеческих роста, оплетённое медными жилами, с гнездом для мерцающего камня в замковой точке. Кир диктовал контуры, Леонардо изобретал способы воплотить их в материалах, опережавших своё время на четыре века минимум.
«Ты уверен, что это сработает?» — спрашивал мастер, глядя на растущее в мастерской кольцо.