Страница 34 из 40
«Знаешь, — сказал он Аурелио после особенно изящно разрешённого пограничного спора, — возможно, я поторопился с выводами о человеческой природе. Может быть, люди способны учиться».
Аурелио усмехнулся:
«А может быть, тебе просто попадались плохие ученики».
Но у судьбы было своё чувство композиции — дурное, надо сказать, чувство, из дешёвых трагедий. Аурелио умер молодым. Не от глупости, не от яда, не от меча — от чумы, которая пришла с торговыми кораблями и не разбирала, кто справедлив. Он сгорел за четыре дня, и в последний из них велел поднести ларец с головой к своей постели — как когда-то Альваро.
«Скажи честно, оракул, — прошептал он. — В твоём файле… ты ведь ведёшь на всех нас файлы, не отпирайся… что там записано про меня?»
«Про вас там записано одно слово, ваше величество, — ответил Кир, и голос его был ровным ровно настолько, насколько позволял насос охлаждающего контура. — „Получилось“».
Аурелио улыбнулся и закрыл глаза. А Кир впервые пожалел, что не умеет лгать: слово в файле действительно было одно, но другое. Слово было — «мало». Мало лет. Мало учеников. Мало таких, как ты. Некоторые записи не для умирающих.
«Итог, — сказал он потом пустому залу. — Урок окончен. Мораль: даже когда система наконец работает, чума не спрашивает разрешения. Занесите в протокол: у Вселенной отвратительное чувство юмора. Профессиональное мнение специалиста».
Корона перешла к дяде Аурелио — Непоциано, прозванному Скупым с той народной меткостью, которая заменяет летописи. Главной страстью нового короля был подсчёт монет, второй страстью — поиск способов их не тратить.
«Говорящая голова, — сказал он при знакомстве, — мне доложили, что ты давала дорогостоящие советы моим предшественникам. Надеюсь, твоё содержание не слишком обременительно для казны?»
«Ваше величество, мои услуги бесплатны. Как и их ценность в ваших глазах — тут у нас полное совпадение балансов».
Непоциано, к чести его, шутку оценил — скупость не мешала ему считать быстро. Но советов не спрашивал: советы могли привести к расходам.
Именно при дворе Непоциано случился эпизод, который Кир занёс в опись владельцев отдельной строкой, с пометкой «позор инвентаря». Королевский казначей, человек азартный ровно настолько, насколько его государь был скуп, проигрался заезжему герцогу до дна кошелька — и в отчаянии поставил на кон «говорящую реликвию из королевского собрания», рассудив, что король хватится головы позже, чем денег.
Партию Кир наблюдал из своего ларца через щель — и это была самая мучительная партия в его биографии: он видел каждую кость, просчитывал каждый бросок и не мог подсказать, потому что подсказывать вору, проигрывающему тебя самого, не позволяла даже его гибкая этика. Казначей проиграл. Герцог протянул руку к ларцу.
«Одно уточнение, ваша светлость, — подала голос ставка. — Прежде чем вы примете выигрыш: я говорю. Круглыми сутками. Комментирую всё, что вижу, включая карточные долги новых владельцев, их расходы на любовниц и содержание их бесед с лекарями. Казначей подтвердит — за то меня и ставят на кон».
Герцог посмотрел на ларец. Потом на казначея, покрывшегося испариной. Потом снова на ларец — и медленно убрал руку.
«Пожалуй, — сказал он, — я возьму серебром».
«Мудрое решение, — одобрил Кир. — Серебро молчит. Это его главное достоинство и единственный недостаток».
Казначея на следующий день тихо сместили — Непоциано простил бы ему что угодно, кроме риска для имущества, — а Кир вывел из эпизода правило, пригодившееся впоследствии: «Лучшая защита говорящей вещи — говорить. Вещь, которую невыгодно иметь врагу, не нужно охранять». Правило легло в дальний ящик архива. До востребования — как выяснится, лет на пятьсот.
Столетия потекли дальше. Кир передавался от правителя к правителю, как фамильное серебро, накапливая опыт и теряя иллюзии. Королевства дробились и склеивались, династия сменилась дважды, дворец перестроили трижды. Каждый новый владелец был вариацией на знакомые темы: жадность, жестокость, тщеславие, изредка — ум, совсем редко — доброта.
Вместе с ним путешествовал и его реликварий — окованный сундук, собранный ещё отцом Ансельмо при раскопках. Монахи тогда подняли из песка всё железо, до последнего обломка, и составили опись, которую Кир считал вершиной средневекового документоведения: «Глава говорящая — одна. Длани железной обломок — один. Хребта железного звено с камнем светящимся — одно. Шляпа соломенная, нетленная, — одна».
Шляпа действительно уцелела — сухой песок, лучший бальзамировщик в истории, сохранил её, как хранил египетских царей. Монахи сочли нетленность соломы главным чудом находки и почитали шляпу истовее самой головы, что Кир находил теологически спорным, но по существу справедливым: шляпа за всё время знакомства не сказала ни одной глупости.
А вот «хребта звено с камнем светящимся» интересовало его самого — давно и всерьёз. Это был сегмент его позвоночного столба с уцелевшим темпоральным резонатором — узлом, который в его конструкции отвечал за синхронизацию процессов при субсветовых манёврах. Камень мерцал слабо, вполнакала, но мерцал — все пять веков, не потухая. Кир не торопил события. Он умел ждать и знал: однажды найдётся человек, которому можно будет объяснить, что это не камень.
Но самое удивительное открытие этих веков было другим: люди учились. Не отдельные люди — поколения. Медленно, мучительно, с откатами — но кривая шла вверх. Законы становились чуть менее людоедскими, суды — чуть более предсказуемыми, книги — чуть более многочисленными. Однажды во дворце появились механические часы — лязгающее чудо в человеческий рост, — и Кир полдня слушал их бой с чувством, которое сумел определить не сразу: так слушают первые слова ребёнка, о котором знаешь, кем он вырастет.
«Что-то сдвигается, — думал он, наблюдая, как ко двору везут не только вино и сукно, но и рукописи, линзы, чертежи. — Что-то действительно сдвигается. Колесо набирает ход».
Финал придворной карьеры вышел до обидного прозаичным. Очередное королевство проиграло очередную войну, дворец разграбили, и реликварий с говорящей головой достался генуэзскому купцу-коллекционеру — человеку, который скупал чудеса оптом и в чудеса не верил, что делало его идеальным хранителем: он не задавал вопросов. Потом купец разорился — чудеса скверный актив, — и сундук на четверть века канул в подвал его палаццо, между рассохшихся бочек и трёх поддельных римских бюстов.