Страница 24 из 40
Девочка серьёзно кивнула — так, словно получила исчерпывающее техническое объяснение, — и убежала. А Кир внёс в файл «Исключения» третью запись и впервые заметил, что все три записи объединяет одно: людей из этого файла было невозможно предсказать, потому что они спрашивали, а не утверждали.
Взрослые быстро уводили детей, боясь, что демон развратит невинные души. Но Кир успевал разглядеть в детских глазах то, что исчезало с возрастом, — любопытство без предрассудков. Возможно, думал он, именно поэтому взрослые и повторяют одни и те же ошибки. Они перестают задавать правильные вопросы.
Годы складывались в десятилетия. Онофре состарился, разбогател на своём демоне, отписал дело племяннику и умер уважаемым человеком — в завещании, как рассказывали, железный демон значился между парой волов и хорошим сукном, что Кир счёл честной рыночной оценкой. Бермудо передал «Весёлого монаха» Нуньо, и тот варил пиво, слава которого дошла до самой столицы. Хасинто и Флорела, версия 1.0, поседели. Отец Доротео отошёл в лучший мир во сне, с довольным лицом человека, сдавшего смену без происшествий.
А Кир оставался. Летописец очень длинной, очень повторяющейся книги о том, как разумные существа упорно отказываются пользоваться разумом. Беспристрастный, язвительный — и удивительно привязавшийся к своим объектам наблюдения.
Он любил их. Не сентиментально, не восторженно, а с научной нежностью исследователя к предмету изучения. Эти глупые, предсказуемые, прекрасные в своей ограниченности люди стали его специализацией. И его файл «Исключения» медленно, по записи в несколько лет, но пополнялся.
И когда на юго-восточном горизонте начала подниматься бурая стена, Кир почувствовал не страх, а любопытство. Пыльные бури приходили в эти края и раньше — сухие ветры с далёкого юга приносили мглу, песок скрипел на зубах, хозяйки бранились, отмывая посуду. Но эта стена была другой. Она поднималась до половины неба и росла с неправильной, неприродной скоростью — его метеорологический модуль трижды пересчитал динамику фронта и трижды вывел в итоговой строке слово, которое Кир недолюбливал: «аномалия».
Ярмарка заметалась. Торговцы сворачивали лавки, крестьяне загоняли скот, матери хватали детей. Племянник Онофре попытался сдвинуть клетку — куда там: клетку с железным демоном не сдвинули бы и четыре вола, а волы уже бежали вместе со всеми.
И в этой мечущейся, кричащей, живой панике Кир заметил единственную неподвижную точку.
У церковной стены, не замечаемый бегущими, стоял человек в чёрном. Ветер, уже рвавший навесы и гнавший по площади солому, не трогал его плаща — ткань висела ровно, как в безветренный полдень. Человек не смотрел на бурю.
Человек смотрел на Кира.
«Эй! — крикнул Кир сквозь нарастающий вой. — Раз уж ты всё равно здесь — может, объяснишь, какой счёт идёт верно?!»
Человек в чёрном не ответил. Он поднял руку — не в приветствии и не в прощании, а так, как поднимают руку писари, ставя в конце строки точку. Потом повернулся и вошёл в церковную дверь, которой, насколько помнил Кир, в этой стене никогда не было.
А потом стена песка накрыла площадь, и мир исчез.