Страница 23 из 40
«Благодарю, — продолжил Кир обычным голосом, и контраст сработал лучше любого крика. — Отец Доротео, вопрос к вам как к единственному здесь специалисту по нечистой силе. Верно ли я понимаю писание: ведьма получает силу от дьявола, а дьявол — отец лжи?»
Священник осторожно кивнул:
«Верно, сын мой… э-э… создание».
«Прекрасно. Тогда объясните собравшимся простую вещь. Корова околела оттого, что её кормили гнилой соломой, — я чувствую запах гнили от рук самой хозяйки, она эту солому таскала всю неделю. Это правда, и её легко проверить: вскройте стог. Если же вы объявите, что корову убила ведьма, вы объявите ложь. А теперь вопрос на засыпку, святой отец: кто радуется, когда целая площадь христиан хором произносит ложь и готова убить за неё соседку?»
Отец Доротео молчал долго. Потом медленно, с расстановкой перекрестился и произнёс проповедь из шести слов — лучшую, по мнению Кира, за всю историю местного прихода:
«Расходитесь. Стог вскроем. Козу не трогать».
Стог вскрыли. Солома оказалась гнилой насквозь. Хозяйка коровы неделю не выходила из дому от стыда, Санча продала козу и перебралась к сестре в другой городок — от греха и соседей подальше. А Кир внёс в файл «Исключения» вторую запись: «Отец Доротео. Сумел выбрать правду, когда толпа платила за ложь. Наблюдение продолжить».
Но самыми удручающими были не заговоры, не войны, не охоты на ведьм. Самым удручающим было понимание того, что всё это будет повторяться. Снова и снова, из поколения в поколение, как заезженная мелодия на разбитой шарманке.
Кир свёл многолетние наблюдения в календарь:
Март: появление заговоров — вероятность восемьдесят семь процентов. Май: пик любовной лихорадки — девяносто четыре процента. Июль: межличностные конфликты на почве жары и тесноты — семьдесят шесть процентов. Сентябрь: войны за ерунду — восемьдесят два процента. Декабрь: поиски виноватых — девяносто один процент.
Человечество жило по расписанию, только не знало об этом. Кир чувствовал себя метеорологом эмоций, предсказывающим бури глупости с точностью хронометра.
«Знаете, что самое страшное? — обратился он однажды вечером к звёздам. — Они искренне считают себя неповторимыми. Каждый заговорщик уверен, что его план гениален. Каждая влюблённая пара верит, что таких чувств не было в мире. Каждый воин думает, что его война справедлива. А я сижу здесь и вижу одну и ту же пьесу — меняются только декорации».
Звёзды молчали. Они видели эту пьесу гораздо дольше него и, возможно, тоже устали от повторов.
А в полночь, как всегда, где-то в глубине его черепа щёлкал повреждённый контур, и маяк отправлял в пустоту свой ежедневный импульс. Кир привык к нему, как люди привыкают к бою колокола: не слышишь, пока звучит, замечаешь, только если замолчит. Иногда, в особенно тихие ночи, он представлял себе этот сигнал — крохотную искру, летящую сквозь века туда, где её некому поймать, — и находил в этой картине что-то успокаивающее. Во Вселенной стало на одну бессмысленную правильность больше. По местным меркам это почти молитва.
Однажды слава говорящего демона добралась и до усадьбы. Сеньор Рекаредо явился на ярмарку лично — верхом, с охраной из шести скучающих копейщиков и с выражением человека, которому обещали развлечение и который заранее приготовился требовать деньги назад.
«Так это и есть чудо, о котором болтает вся округа? — сеньор объехал клетку кругом, разглядывая Кира сверху вниз. — Говорящий котёл. Ну, говори, котёл. Развесели меня».
«С удовольствием, ваша милость, — отозвался Кир. — Начну с самого смешного, что видел в этом году: ваш управляющий продаёт ваше же зерно вашим же крестьянам по двойной цене, записывая разницу на мышей. Судя по учётным книгам, мыши вашей усадьбы — самые прожорливые твари королевства. Рекомендую взять их на службу: существа, способные съесть треть урожая на бумаге, не тронув ни зерна в амбаре, — это готовая казначейская коллегия».
Копейщики очень старались не заржать. Один не справился и был испепелён взглядом.
«Откуда котёл знает про… — Рекаредо осёкся, побагровел и закончил другим тоном: — Врёшь, железо».
«Проверьте, ваша милость. Цифры не умеют врать — этим они выгодно отличаются от управляющих».
Сеньор проверил. Через неделю управляющий покинул усадьбу в направлении, которое народная молва описывала расплывчато, но с удовольствием. А ещё через день к клетке явился посланец с предложением: сеньор Рекаредо желает приобрести говорящую голову для усадьбы. Племянник Онофре, унаследовавший вместе с демоном и дядину коммерческую жилку, заломил цену, от которой посланец крякнул, а Кир испытал редкое чувство — гордость за собственную рыночную стоимость.
Торг шёл три месяца и не закончился ничем: сеньор жадничал, племянник упирался, а Кир, чьего мнения традиционно не спрашивали, вносил в файл наблюдений пометку: «Люди готовы платить за мудрость ровно до момента, когда узнают её цену. Дешёвая мудрость подозрительна, дорогая — оскорбительна. Идеальная цена мудрости — чужой счёт».
Но вот что действительно поражало Кира — он начинал привыкать. Не просто принимать, а именно привыкать к этой карусели человеческой глупости. Как привыкают к шуму дождя или к боли в старом шраме. Становилось даже… уютно. Он знал, что весной появятся новые заговорщики, летом — новые влюблённые, осенью — новый повод для войны.
«Я превращаюсь в домашнее животное цивилизации, — размышлял он. — Прикормленного наблюдателя, который получает пищу для ума в обмен на язвительные замечания. Симбиоз интеллекта и глупости — старейшая форма сожительства».
Иногда к нему приводили детей — посмотреть на говорящее железное чудо. Дети были единственными, кто задавал по-настоящему интересные вопросы:
«А почему ты железный?» «А тебе больно лежать в клетке?» «А что ты ел, когда был живым?»
Одна девочка лет шести, дочка того самого писаря, спросила однажды то, над чем Кир думал потом три ночи подряд:
«А кто тебя заводит?»
«В каком смысле, малышка?»
«Ну, мельницу заводит вода. Волчок заводит верёвочка. А тебя кто завёл, что ты всё говоришь и говоришь?»
Кир открыл рот для лекции об энергетическом ядре и поймал себя на том, что честный ответ звучит иначе.
«Вопросы, — сказал он. — Меня заводят вопросы. Твой, например, хватит недели на две».