Страница 22 из 40
Настоящие Хасинто и Флорела, версия 1.0, те самые, чьё обручение он когда-то озвучил аварийным сбросом давления, — не расстались ни к осенней ярмарке, ни к следующей. Они поженились. Кир узнавал их каждый год: сначала они приходили на ярмарку вдвоём, потом втроём — Флорела несла на руках свёрток, который орал с завидной мощностью лёгких, — потом вчетвером и впятером. Каждый раз, проходя мимо клетки, Хасинто украдкой подмигивал железному демону, а Флорела оставляла на прутьях медовую лепёшку, которую Кир не мог съесть, но исправно скармливал воробьям, что, по его расчётам, максимально соответствовало духу подношения.
«Пара Хасинто и Флорела, версия 1.0, — гласила запись в файле. — Прогноз: до осенней ярмарки. Фактический результат: одиннадцать лет, пятеро детей. Отклонение от модели: тысяча двести процентов. Классификация: статистическая аномалия. Примечание: аномалия наблюдается с необъяснимым удовольствием».
Кир долго думал над этой записью. Получалось, что модель человеческой природы, безошибочная на семнадцати заговорах и девяти влюблённых парах, дала осечку ровно один раз — на людях, которые сумели посмеяться над собой в самый неподходящий момент. Он завёл для этой гипотезы отдельный файл и назвал его коротко: «Исключения». Файл был почти пуст. Но именно его Кир перечитывал чаще всех остальных.
Осень была сезоном войн. Мелких, глупых, бессмысленных войн между соседними деревнями из-за спорных клочков земли, которые никому особо не нужны, но принципиально важны для местного самолюбия.
В тот год отличились Верхние и Нижние Оливары — две деревни на склонах одного холма, различавшиеся, по наблюдениям Кира, исключительно направлением, в котором их жители плевали через плечо от сглаза.
«Мы покажем этим ублюдкам из Нижних Оливаров! — орал староста Верхних, размахивая дедовским мечом перед толпой крестьян. — Они украли наших кур!»
«Справедливости ради, — вмешался Кир, — куры сами перелетели к ним через изгородь. Это была миграция, а не кража. Птица не признаёт межевых камней — в этом она мудрее землевладельцев».
«Заткнись, железяка! Не твоё дело!»
«Конечно, не моё. Я всего лишь наблюдаю, как разумные существа готовятся убивать друг друга из-за домашней птицы. Для летописи уточните: сколько именно кур? Потомки захотят знать курс обмена человеческих жизней на несушек».
Ему не ответили, но Кир выяснил сам: кур было одиннадцать.
Война длилась две недели и вошла в его файл под названием «Куриная кампания». Он вёл её хронику с дотошностью штабного писаря:
«День первый. Верхние Оливары выступили в поход после обедни. По дороге завернули в трактир для поднятия духа. Поход отложен до завтра».
«День третий. Первое сражение. Стороны обменялись градом камней с безопасного расстояния. Потери: одна выбитая ставня, самолюбие обеих армий не пострадало».
«День шестой. Нижние Оливары применили стратегическую новинку: перекопали дорогу к мельнице. Верхние ответили симметрично: запрудили ручей. Теперь обе деревни без муки и без воды. Военная мысль развивается стремительно».
«День одиннадцатый. Ночная вылазка Верхних завершилась поджогом сарая. По уточнённым данным — собственного: в темноте перепутали склоны. Ввожу в хронику новый термин: „огонь по своим“, предчувствую ему большое будущее».
«День четырнадцатый. Мир. Стороны обнялись на меже и совместно осушили три бочонка в счёт репараций. Итог кампании: семеро раненых, четыре сгоревших постройки, множество пострадавшей скотины. Куры съедены обеими армиями в качестве трофеев ещё на второй день. Обе деревни считают себя победителями. Единственные, кто действительно выиграл, — трактирщики».
«Блестящая кампания, — подытожил Кир, когда воины разошлись по домам зализывать раны. — Обе стороны сражались за кур, которых съели до начала боевых действий. Величайшие полководцы истории могут отдыхать: воевать за то, чего уже нет, — это стратегический уровень, доступный немногим».
Зима приносила болезни. И не только телесные — моральные поветрия распространялись быстрее любой хвори. Зависть, жадность, подозрительность процветали в замкнутом пространстве городка, как плесень в сыром подвале.
И в одну особенно голодную зиму Альтамира дозрела до самого древнего из зимних развлечений — поиска ведьмы.
Обвиняемую звали Санча — вдова с окраины, виноватая по всем статьям народного правосудия: жила одна, держала чёрную козу, собирала травы и, что самое подозрительное, ни у кого ничего не просила.
«Санча сглазила мою корову! — голосила перед толпой соседка обвиняемой. — Она посмотрела на неё странно!»
«Я просто мимо шла!» — оправдывалась Санча.
«Именно! Ведьмы всегда просто мимо ходят!»
Толпа собралась у клетки Кира — не специально, просто амбар был самым просторным местом для народного гнева. Пришёл и отец Доротео — местный священник, старик с лицом усталого пастуха, который за сорок лет службы усвоил, что паства опаснее всего не в грехе, а в благочестивом рвении.
Кир слушал обвинения с ужасом исследователя, изучающего инквизиционные протоколы в оригинале. Логика была настолько абсурдной, что просилась в учебник по патологии мышления.
«Дорогие горожане, — громко сказал он, — позвольте указать на ошибку в ваших рассуждениях. Если Санча действительно ведьма и способна сгубить корову взглядом, разве разумно злить её всей толпой? По вашей же логике, сейчас она может сглазить всех присутствующих оптом. Однако вы стоите здесь совершенно здоровые и на редкость громкие. Вывод делайте сами».
Толпа задумалась. Потом кто-то выкрикнул:
«А может, железяка тоже колдун! Он же с ней заодно!»
«О господи, — вздохнул Кир. — Теперь я соучастник колдовства. Внесу в послужной список между „ярмарочной диковинкой“ и „трактирным сторожем“».
«Демон вступается за ведьму! — подхватила соседка. — Чего ещё надо?!»
Толпа качнулась — тем особым единым движением, которое отличает собрание людей от толпы: собрание рассуждает, толпа течёт. Санча побелела и вцепилась в свою козу, как утопающий в бревно.
И тогда Кир сделал то, чего не делал ни разу за все годы в клетке, — повысил голос до боевого регистра. Командный тон серии «Морпех» разрабатывался для передачи приказов сквозь грохот орудий; над зимней площадью он прозвучал, как труба Страшного суда.
«СТОЯТЬ».
Площадь замерла. Даже коза перестала жевать.