Страница 21 из 40
Глава 4. Хроники предсказуемой глупости
Из мемуаров Киргизия-9. Запись четвёртая.
За годы наблюдений я вывел закон, который не решился бы опубликовать ни один придворный учёный: человеческая история подчиняется сельскохозяйственному календарю. Весной сеют заговоры, летом цветёт любовь, осенью собирают урожай войн, зимой перерабатывают излишки в поиски виноватых. Я изложил этот закон одному образованному человеку. Он обиделся и назвал меня циником. Через месяц он участвовал в заговоре, влюбился в жену сообщника, подрался с соседом из-за межи и обвинил во всём ведьму. Календарь работает. Обижаться на календарь бессмысленно.
История — это похмелье, которое повторяется каждое утро с упорством пьяницы, клянущегося завязать. Кир наблюдал за человеческими циклами с профессиональной отстранённостью и растущим изумлением перед способностью разумной материи к самоповторению.
Месяцы складывались в годы — медленно, с предсказуемыми поворотами и действующими лицами, которые упорно отказывались учить роли своих предшественников. Его клетка стала своеобразной ложей в театре, где одна и та же пьеса ставилась снова и снова, только с новыми актёрами, слишком самонадеянными, чтобы заглянуть в суфлёрскую тетрадь.
Весна приносила заговоры. Как миндаль зацветает в феврале, так мелкое недовольство Альтамиры вызревало к марту в планы переворотов. Кир мог предсказать их появление по запаху — смесь плохо переваренных амбиций и дешёвого вина, которым запивали мечты о власти.
«Знаешь, что нам нужно? — шептал очередной Донато очередному Рамиро у стены амбара. — Нужно убрать сеньора Гундемаро!»
Кир едва сдерживал смех. Сеньор Гундемаро умер два года назад — от несварения желудка, на седьмой год после прогноза, с точностью, которой Кир втайне гордился. Файл наблюдений пополнился строкой: «Прогноз Г-1: исполнен. Причина смерти: жареный поросёнок, четвёртый за вечер. Примечание: поросёнок отмщён». Теперь правил его сын Рекаредо — более молодой, более жадный, более жестокий. Но заговорщики, похоже, даже не заметили смены власти. Для них все сеньоры были одинаковыми — препятствием между ними и воображаемым садом справедливости.
«А что если мы заручимся поддержкой народа?» — предлагал новый Сельсо, пекарь, веривший, что хлеб решает все проблемы мира.
«Народ нас поддержит!» — уверенно заявлял детина с плечами молотобойца, считавший, что сила кузнечного молота автоматически делает человека мудрым правителем.
Кир давно перестал запоминать их настоящие имена. В его файле наблюдений новые заговорщики регистрировались как версии старых: «Донато-3», «Рамиро-4», «Сельсо-2». Экономия памяти была ничтожной, зато статистика становилась нагляднее: люди менялись, роли — никогда.
Кир вёл учёт. За годы у амбара он наблюдал семнадцать заговоров. Пятнадцать закончились казнями зачинщиков, один — изгнанием, ещё один просто забылся, когда участники напились и разболтали план в том самом трактире, где его составляли.
Отдельной строкой в файле значился восемнадцатый — заговор писаря с грамотой о податях. Единственный, который Кир не считал провалившимся, потому что тот не был заговором. Писарь сделал всё, как было велено: разыскал в церковном сундуке старую королевскую грамоту, переписал крупными буквами и прибил к дверям церкви в базарный день. Сеньор Рекаредо рвал и метал, грозился найти виновного, но подати в тот год взял дважды, а не трижды — публично признавать себя вором знать действительно не любила. Писарь с тех пор кланялся клетке Кира издалека, осторожно, как кланяются иконе, про которую не решили, чудотворная она или еретическая.
Коэффициент успешности мятежей: ноль процентов. Коэффициент успешности бумаги: пятьдесят. Кир находил эту статистику самой обнадёживающей новостью столетия.
«Господа, — обратился он к очередной тройке мятежников, — позвольте поделиться наблюдением. За последние годы я видел семнадцать точно таких же планов. Все их авторы сейчас украшают виселицы или кормят воронов. Не кажется ли вам, что стоит пересмотреть подход?»
Заговорщики оглянулись на него с тем выражением, которое появляется у людей, когда им напоминают о смертности в разгар веселья.
«А ты что предлагаешь, железяка?» — спросил главарь новой группы, торговец зерном по имени Бенито.
«Терпение, — ответил Кир с интонацией отшельника, объясняющего устройство вечности пьяным солдатам. — Время решает вопросы надёжнее мечей. Сеньор Рекаредо молод, глуп и предаётся излишествам. По моим расчётам он протянет не больше пяти лет. После него придёт его младший брат Эйрих — умный, но слабый. Дождитесь его правления, и перемены произойдут сами собой».
«А если мы не можем ждать пять лет?» — возразил Бенито.
«Тогда готовьтесь встретить Бога раньше, чем планировали, — философски заметил Кир. — Это тоже решение вопроса. В некотором смысле — окончательное».
Лето приносило любовь. Точнее, то биологическое явление, которое люди называли любовью, а Кир классифицировал как «сезонное гормональное обострение с элементами коллективного помешательства». Молодые пары расцветали вокруг его клетки, как маки на пустыре — так же внезапно и так же ненадолго.
«Я умру без тебя, Флорела!» — стонал очередной юноша под окном соседнего дома.
«И я умру без тебя, милый!» — отвечала очередная девушка с галереи.
Настоящих имён Кир уже не спрашивал. В файле наблюдений все летние пары регистрировались как «Хасинто и Флорела» с порядковым номером — в честь первооткрывателей жанра. Текущей была версия 9.2.
Кир мысленно запускал таймер. Опыт показывал, что подобные клятвы имели период полураспада около трёх месяцев. К осени очередной Хасинто будет ухаживать за дочкой мельника, а очередная Флорела выйдет за подмастерье кожевника.
«Молодые люди, — вежливо обратился он к влюблённым, — статистика показывает, что заявления о готовности умереть от любви в девяноста процентах случаев оказываются преувеличением. Возможно, стоит выражаться осторожнее? Например: „Я буду весьма расстроен без тебя, Флорела“. Звучит скромнее, зато потом не придётся краснеть перед свидетелями».
Влюблённые бросили на него взгляды, полные праведного негодования, и ушли, громко клянясь именами всех святых в верности до гроба.
А вот с первоисточником жанра статистика дала сбой — единственный за все годы наблюдений.