Страница 95 из 109
— Тогда узнаем правду, — сказал он.
Изабо кивнула.
— Хорошо.
— Вы сейчас снова спрятали что-то за словом «хорошо».
— А вы снова слишком внимательно смотрите.
— Да.
— Ничего не собираетесь с этим делать?
Он шагнул ближе.
Не касаясь.
Но воздух между ними сразу стал теплее.
— Собираюсь.
— Когда?
— Когда мы вернёмся домой.
Домой.
Он сказал это так просто.
Будто поместье Лавальер уже было не только её.
Будто он не приезжал туда, не останавливался, не работал временно.
А возвращался.
Изабо посмотрела на него.
— Осторожнее, Габриэль. Некоторые слова дороже договоров.
— Я знаю.
— Тогда зачем говорите?
— Потому что устал молчать.
Сердце снова сделало что-то совершенно небухгалтерское.
Селеста за их спинами сказала:
— Если вы сейчас поцелуетесь на фоне приюта, я сочту это дурным вкусом. Потерпите хотя бы до яблонь.
Изабо закрыла глаза.
— Я её убью.
Габриэль улыбнулся.
— После завтрака?
— После финала.
— Практично.
Возвращались в поместье медленно.
Повозки были тяжёлые от книг.
Лошади устали.
Люди молчали.
Но молчание было другим.
Не испуганным.
Рабочим.
На воротах поместья их встретили дети.
Все.
Люсьенна стояла впереди.
Бледная, с огромными глазами, с тетрадью прижатой к груди. Рядом Жанно, Этьен, Софи, Мари. За ними Марта, Мадлен, Пьер, Жиль, Гаспар на столбе.
Когда первая повозка с ящиками въехала во двор, Люсьенна сделала шаг вперёд.
— Нашли?
Изабо спешилась.
Подошла к ней.
— Да.
— Имена?
— Да.
Девочка закрыла глаза.
Не заплакала.
Только сильно сжала тетрадь.
— Симон?
Изабо достала маленький лист.
Копию страницы.
Протянула.
Люсьенна взяла.
Прочла.
Лицо её стало белым.
— Он был...
— Направлен к человеку Буше.
— Значит, он...
— Мы ещё не знаем.
— Но теперь знаем, где искать?
— Да.
Люсьенна вдруг подняла глаза.
И в них была не детская надежда.
Что-то твёрже.
— Я буду писать имена.
— Будешь.
— Все.
— Все, которые найдём.
— Даже если...
— Особенно если.
Девочка кивнула.
Потом повернулась к Жанно.
— Стол в кабинет. Чернила. Чистые листы. Быстро.
Жанно моргнул.
— Ты мне командуешь?
— Да.
— Почему?
— Потому что ты медленно думаешь с утра.
— Это оскорбление.
— Это наблюдение.
Изабо посмотрела на Габриэля.
Он медленно поднял бровь.
— Ваши методы живут.
— Бедный дом.
— Сильный дом.
Она не успела ответить.
Потому что Марта вышла вперёд и сказала:
— Все мыться. Потом есть. Потом спасать мир.
Селеста сняла перчатки.
— Марта, выйдите за меня замуж.
Нанон возмутилась:
— Дитя!
— Что? Это было самое разумное предложение за последние сутки.
Марта посмотрела на Селесту.
— Вы тесто месить умеете?
— Нет.
— Тогда рано.
Двор рассмеялся.
Даже Агнесса.
Даже Берар.
Даже Изабо, которая не спала почти сутки, болела плечом, пахла дымом, архивной пылью и мокрой лошадью, и уже понимала: сегодняшний день только начинается.
Книги внесли в кабинет.
Стол отца едва выдержал первый ящик.
Потом второй.
Потом третий поставили на пол.
Люсьенна, Софи и Мари сели за перепись. Жанно точил перья. Этьен таскал книги. Селеста диктовала заголовки. Нанон проверяла имена с таким выражением лица, будто лично собиралась явиться к каждому попечителю во сне и испортить ему совесть. Берар оформлял опись. Агнесса подписывала листы.
Изабо стояла посреди кабинета и смотрела, как система, задуманная когда-то в розовой спальне с отчаяния, теперь работала сама.
Не идеально.
Но мощно.
Шумно.
Живо.
Габриэль подошёл к ней.
— Идёмте.
— Куда?
— Вы сейчас упадёте.
— Я не...
— Изабо.
Она хотела спорить.
Но ноги действительно дрогнули.
Он не стал ловить её драматично.
Просто взял за локоть, вывел из кабинета и повёл в маленькую гостиную. Там уже горел камин. На столике стояла чашка горячего настоя и тарелка с хлебом.
— Марта? — спросила Изабо.
— Разумеется.
— Она страшная женщина.
— Мудрая.
— Это часто одно и то же.
Он закрыл дверь.
В гостиной стало тихо.
Наконец.
Изабо села на диван.
Тело тут же решило, что раз уж ему позволили, можно развалиться окончательно. Плечо болело. Спина ныла. В висках пульсировала усталость. Под ногтями была грязь. На подоле — пятно, которое, возможно, уже стало частью ткани.
Габриэль опустился перед ней на одно колено.
— Покажите плечо.
— Вы теперь ещё и врач?
— Нет. Но умею отличать ушиб от упрямства.
— Какой редкий талант.
— Изабо.
— Что?
— Дайте посмотреть.
Она посмотрела на него сверху вниз.
На этого огромного мужчину, стоящего перед ней на колене не с предложением руки, не с красивой фразой, не с рыцарской позой, а с намерением проверить, не распух ли ушиб.
Почему-то именно это добило её окончательно.
Не архив.
Не опасность.
Не поцелуи.
Не его «домой».
А вот эта простая забота, в которой не было ни власти, ни снисхождения.
Только участие.
Она осторожно распустила завязки верхней части платья у плеча.
Не слишком.
Достаточно, чтобы показать синяк.
Габриэль выругался.
Тихо.
Очень выразительно.
— Плохо?
— Красиво.
— Простите?
— В смысле ужасно.
— Месье Деверо, вы путаетесь в комплиментах.
Он поднял глаза.
— Я смотрю на синяк на женщине, которую люблю. Формулировки могут пострадать.
Тишина.
Полная.
Оглушительная.
Даже огонь в камине, кажется, перестал трещать.
Изабо сидела неподвижно.
Слова дошли не сразу.
Вернее, дошли сразу.
Но разум, этот верный старый бухгалтер её выживания, на мгновение отказался их принять к учёту.
Люблю.
Он сказал это не на фоне заката.
Не после бала.
Не в саду с розами.
Не в голубой комнате с яблоками.