Страница 1 из 109
Пролог.
Пролог
Изабо Лавальер не любила отели, где слишком сильно пахло лавандой.
Лаванда сама по себе ни в чём не была виновата. Милый цветок. Скромный, трудолюбивый, честный, в отличие от некоторых управляющих, которые считали, что если залить холл лавандовым ароматизатором до состояния провинциальной прачечной, то гость не заметит сырость в углах, старый ковролин и администратора с лицом человека, которому жизнь задолжала чаевые.
Гости, может, и не замечали.
Изабо замечала.
Она вошла в холл отеля «Бель-Рив» ровно в девять тридцать семь утра, хотя в письме владельцу было указано: «проверка начнётся около десяти». Слово «около» она любила почти так же, как любила внезапные проверки, недовольных директоров и идеальный кофе без сахара. «Около» расслабляло людей. А расслабленные люди проявляли себя куда честнее, чем подготовленные.
Администратор за стойкой, молоденькая девушка с идеально уложенным пучком и глазами испуганной лани, подняла голову, увидела её и мгновенно поняла, что утро закончилось.
Изабо улыбнулась.
Не слишком широко.
Достаточно вежливо, чтобы не выглядеть хамкой.
Достаточно холодно, чтобы девушка сразу выпрямила спину.
— Доброе утро. Изабо Лавальер. У меня назначена встреча с месье Бертраном.
— Да, мадам, конечно, месье Бертран ожидает вас… кажется… чуть позже.
— Очаровательно. Значит, у него ещё есть двадцать три минуты счастливой жизни.
Администратор моргнула.
Потом решила, что лучше не уточнять.
Умная девочка. Есть шанс выжить в сфере гостеприимства.
Изабо поставила на пол небольшой кожаный саквояж тёмно-коньячного цвета, сняла перчатки и огляделась. Холл был красивый. В этом заключалась главная беда. Красивый холл часто превращался для владельца в индульгенцию: мол, если люстра хрустальная, то пыль на верхних полках — это уже не грязь, а исторический налёт.
Высокий потолок. Золотистая лепнина. Большие окна, выходящие на узкую улицу старого Лиона. На улице утро только разворачивалось: булочная напротив выпускала наружу тёплый запах масла и свежих круассанов, по мокрой после ночного дождя мостовой шуршали шины велосипедов, где-то вдалеке звякнула посуда на террасе кафе. Город просыпался красиво, без лишнего драматизма, как женщина, которая знает, что хорошо выглядит даже без макияжа.
Франция вообще умела делать вид, что красота — это не усилие, а врождённое право.
Изабо прекрасно знала, сколько усилий стоит эта лёгкость.
Она прошла к стойке, провела взглядом по латунному звонку, вазе с белыми розами, стопке визиток, аккуратно разложенных буклетах с фотографиями номеров. На первый взгляд — почти безупречно.
Почти.
На серебряной рамке с информацией о завтраке был отпечаток пальца.
Один.
Маленький.
Жирный.
Трагически заметный.
Изабо медленно повернула голову к администратору.
Девушка побледнела.
— Я сейчас вытру, мадам.
— Не надо.
— Но…
— Уже поздно. Я его увидела. Теперь мы все будем жить с этим знанием.
Из-за двери служебного коридора послышался торопливый топот. Через секунду в холл вылетел месье Бертран — управляющий отеля, плотный мужчина лет пятидесяти с хорошим костюмом, дорогими часами и выражением лица человека, который всю ночь повторял перед зеркалом: «Всё под контролем», но зеркало ему не поверило.
— Мадам Лавальер! Какая приятная неожиданность!
— Месье Бертран, я писала, что приеду сегодня.
— Да-да, конечно, но мы ожидали вас…
— Около десяти. Я тоже очень люблю это слово. Оно сразу показывает, кто в отеле работает, а кто надеется.
Он улыбнулся.
Героически.
Изабо оценила попытку. Не каждый мужчина способен улыбаться, когда его профессиональную репутацию только что аккуратно положили на мраморный пол и наступили каблуком.
Сегодня на ней был бежевый брючный костюм идеального кроя, белая шёлковая блуза без единой лишней складки и лёгкий кашемировый шарф цвета мокрого песка. Короткая стрижка подчёркивала скулы и шею. В сорок семь лет Изабо давно перестала изображать вечную девочку и не собиралась извиняться за возраст. Она выглядела дорого, ухоженно и спокойно. В её лице не было мягкой юной красоты, от которой люди умиляются и сразу забывают через пять минут. Было другое: собранность, вкус, привычка смотреть прямо и умение молчать так, что собеседник начинал сам выкладывать лишнее.
Мать однажды сказала:
— Дочка, у тебя взгляд, как у налоговой инспекции в человеческом облике.
Отец тогда поправил очки и добавил:
— Зато честный. Налоговая хотя бы приходит официально.
Изабо скучала по их разговорам сильнее, чем готова была признаться.
Она приехала к родителям неделю назад — на три дня, которые растянулись до пяти, потому что мать сказала: «Ты худая, бледная и злая. Останешься до понедельника». С мамой спорить было бесполезно. С ней не спорил даже отец, а отец спорил с инструкциями к бытовой технике, погодой и соседским насосом, который «собран человеком без уважения к гидравлике».
Их дом находился не в самом Лионе, а южнее, в маленьком посёлке, где утро пахло травой, нагретым деревом и свежим хлебом, а вечерами воздух становился таким прозрачным, что хотелось говорить тише. Родители называли свой участок «маленьким хозяйством». Изабо называла его «папин инженерный полигон с маминым кружевным камуфляжем».
Отец встретил её у ворот в старой рабочей рубашке, с карандашом за ухом и видом человека, который только что победил цивилизацию.
— Иди сюда, покажу.
— Папа, я ещё чемодан из машины не достала.
— Чемодан подождёт. А система капельного полива — нет. Она, между прочим, достигла нового уровня морального развития.
— Прекрасно. Я всегда мечтала познакомиться с нравственным шлангом.
Он радостно хмыкнул и потащил её вдоль грядок.
С каждым годом их дом становился всё более самостоятельным, как подросток, которого вовремя научили стирать носки. Солнечные панели на крыше сарая, аккуратная система сбора дождевой воды, скважина, которую отец бурил с двумя соседями и тремя совершенно разными мнениями о жизни, фильтры, деревянная теплица, компостные ящики, маленькая сыроварня, летняя кухня. Канализацию отец тоже переделал сам, с такой гордостью рассказывая о трубах и уклонах, будто речь шла о родословной древнего графского рода.
— Видишь, главное — не красота, а правильный наклон.