Страница 2 из 109
— Папа, это фраза, которую не стоит произносить на первом свидании.
— А я твоей матери на первом свидании про насос рассказывал.
— Поэтому она до сих пор святая женщина.
Мать действительно была святой, хотя категорически отрицала это и говорила, что святые не ругаются на слизней в клубнике. Она вышла на крыльцо в льняном платье, с корзиной зелени в руках и мягкой улыбкой, от которой у Изабо каждый раз что-то болезненно сжималось внутри. В доме пахло яблочным пирогом, сушёной мятой, тёплым тестом и чистыми занавесками.
Мамины занавески были отдельным произведением искусства.
Не дорогие.
Не музейные.
Воздушные.
Белые, с тонким кружевом по краю, пропускающие свет так, что вся кухня казалась наполненной мягким молоком утреннего солнца. Они шевелились от сквозняка, будто дышали, и на старом деревянном столе плясали кружевные тени.
— Вот, — сказала мать, поставив перед Изабо тарелку с козьим сыром, помидорами, хлебом и зеленью. — Ешь.
— Мам, я вообще-то взрослый человек.
— Взрослый человек ест. Особенно если у него под глазами круги, как у графини после третьего неудачного брака.
— Спасибо за деликатность.
— Я тебя родила. Деликатность закончилась в роддоме.
Отец за столом довольно рассмеялся.
Изабо ела. Медленно. С удовольствием, которое почти забыла. Помидор был сладким, сыр — плотным и нежным, хлеб хрустел коркой. Никакой ресторан с тремя звёздами не мог заменить эту кухню, где каждая вещь стояла на своём месте, где ножи были наточены, банки с крупами подписаны, травы сушились в пучках под потолком, а мать умела одним движением руки убрать со стола лишнее так, будто дирижировала маленьким домашним оркестром.
— Из тебя получилась бы прекрасная хозяйка, — сказала мать, наливая ей чай.
— Я свою хозяйственность давно сдала в аренду международному гостиничному бизнесу.
— Гостиница — это тоже дом.
Изабо подняла глаза.
Мать смотрела спокойно, без упрёка. Вот в этом и была её страшная сила: она не давила. Просто говорила фразу, которая потом неделю жила в голове и скреблась в самые неудобные минуты.
— Гостиница — это бизнес, мама.
— Плохая — бизнес. Хорошая — дом, за который платят.
Отец поднял палец.
— Запиши. Это можно продать твоим богачам на семинаре.
— Я не провожу семинары для богачей.
— Зря. Они любят платить за очевидные вещи, если их красиво назвать.
Изабо фыркнула, но фразу запомнила.
Хорошая гостиница — дом, за который платят.
В этом было что-то опасно правильное.
Она всегда знала сервис как систему: поток гостей, загрузка номеров, логистика, персонал, кухня, закупки, стандарты уборки, обратная связь, репутация, маржа. Она умела заходить в убыточный отель и за три месяца превращать его из дорогого шкафа с кроватями в работающий организм. Её нанимали, когда владельцы уже перепробовали дизайнеров, маркетологов, управляющих и шаманов с благовониями. Изабо приходила последней. После неё обычно либо начинали работать, либо продавали бизнес людям с более крепкой нервной системой.
Она не была доброй.
Добрые люди в кризисном управлении выгорали на втором году, начинали разговаривать с фикусами и писали книги о внутренней гармонии.
Изабо была справедливой.
Это хуже.
Потому что справедливость не давала скидок за красивые глаза, тяжёлое детство и фразу «у нас всегда так было».
Утром после приезда к родителям она помогала матери собирать травы, слушала, как отец объясняет новый водяной насос, и ловила себя на странном чувстве. Там, среди грядок, мастерской, кружевных занавесок и запаха яблок, она будто снова вдыхала полной грудью. Не спешила. Не проверяла почту каждые семь минут. Не думала о том, кто сорвал поставку белья в Марселе и почему в Ницце управляющий решил, что слово «бутик-отель» автоматически отменяет чистоту туалетов.
Это и было её второе дыхание.
Короткое.
Украденное.
Но настоящее.
А потом позвонила Кларисса.
Телефон завибрировал на деревянном столе, когда Изабо чистила яблоки для пирога. На экране высветилось: «Кларисса Моро. Не брать, если хочется спокойной жизни».
Изабо вздохнула и ответила.
— Если ты звонишь сказать, что скучаешь, я сейчас растрогаюсь и уроню нож.
— Я никогда не говорю «скучаю». Это слово для людей, у которых нет вкуса и занятости.
Голос Клариссы был сухим, бархатным и язвительным, как хорошее красное вино, которое решило стать адвокатом. Кларисса Моро владела сетью ресторанов, коллекцией шляп, тремя бывшими любовниками, двумя собаками с презрительными мордами и способностью одним взглядом заставить официанта вспомнить, что у него есть позвоночник.
Они дружили двадцать лет.
То есть регулярно ругались, язвили, соревновались в наблюдательности и спасали друг друга от идиотов.
— Тогда зачем звонишь?
— Проверить, не превратилась ли ты в деревенскую фею с корзинкой.
— Поздно. Я уже чищу яблоки.
— Ужас. Ещё немного — и ты начнёшь верить в семейные ценности.
— Я и так верю в семейные ценности. Просто не в свои.
— Прекрасно. Значит, цинизм ещё дышит.
Кларисса появилась в видеосвязи через секунду: тёмные волосы гладко убраны назад, острый подбородок, тонкий нос, светлые глаза, в которых всегда жила насмешка, будто мир в целом был забавным, но плохо организованным мероприятием. На ней был изумрудный жакет и серьги с чёрным жемчугом. В сорок шесть она выглядела не моложе своих лет, а лучше многих, кто пытался выглядеть моложе. В этом была особая аристократическая наглость: не убегать от возраста, а заставлять его работать на стиль.
— Ты сегодня удивительно довольная, — сказала Кларисса, прищурившись. — Это пугает. Там точно яблоки?
— Мама рядом.
— Передай святой женщине, что она единственная, кто ещё способен заставить тебя есть нормальную еду.
— Она слышит.
Из-за плиты мать невозмутимо сказала:
— Кларисса, приезжайте. Я и вас откормлю.
— Мадам Лавальер, я вас обожаю, но если вы меня откормите, мои платья начнут требовать отдельную комнату.
— Значит, купите платья побольше.
Кларисса застыла.
Потом медленно улыбнулась.
— Изабо, я снова напоминаю: твоя мать опаснее тебя.
— Я знаю. Я у неё училась.
— Недоучилась. У тебя меньше терпения.
— Зато лучше обувь.
— Спорное заявление.