Страница 94 из 109
На полках стояли книги: приход, расходы, передачи детей в обучение, медицинские записи, письма попечителей, списки умерших, списки переведённых, списки «устроенных». На столе уже лежали две открытые тетради, нож, свеча и маленькая жаровня.
Они собирались жечь.
Не всё.
Точечно.
Уничтожить страницы.
Изабо подошла к столу.
Взяла верхний лист.
Имя:
Симон Арле.
Возраст: тринадцать.
Примечание: «направлен к мастеру Л. Б. для обучения сапожному делу».
Л. Б.
Лоран Буше.
Она закрыла глаза на секунду.
Хромой Симон.
Тот самый.
Люсьенна была права.
В комнате стало душно.
Селеста стояла у двери белая как мел.
— Сколько?
Габриэль взял вторую тетрадь.
Листал быстро.
— За два года... много.
— Сколько? — повторила Селеста.
Он поднял глаза.
— Двадцать семь имён с подозрительными направлениями. Возможно, больше.
Агнесса тихо застонала.
Нанон резко сказала:
— Стоять.
И настоятельница, как ни странно, осталась на ногах.
Берар уже работал.
Сухо.
Быстро.
— Опечатываем все книги. Матушка Агнесса, вы как ответственное лицо подтверждаете, что обнаружили попытку незаконного изъятия записей?
— Да.
— Мадемуазель де Монбриан, вы как представитель фонда подтверждаете присутствие?
— Да.
— Мадемуазель Лавальер?
— Да.
— Месье Деверо, вы задержали людей при попытке вынести книги?
— Да.
Первый задержанный вдруг дёрнулся.
— Я ничего не знаю! Мне приказали только забрать старые записи!
Габриэль повернулся к нему.
— Кто?
Молчание.
Изабо положила на стол лист с именем Симона.
— Посмотрите сюда.
Мужчина не хотел.
Она взяла его за подбородок и заставила повернуть лицо к бумаге.
— Нет. Смотрите.
Он сглотнул.
— Это имя ребёнка. Не старая запись. Не бумага. Не мусор для жаровни. Ребёнок. Вы сейчас решаете, будете молчать ради человека, который бросит вас так же, как Мишо, или скажете имя того, кто приказал.
— Я...
— Буше? — спросил Габриэль.
Мужчина закрыл глаза.
— Да.
— От имени де Валькура?
— Я не знаю.
Изабо наклонилась ближе.
— Неправильный ответ.
— Клянусь! Буше сказал: господин больше не станет терпеть. Нужно убрать следы до утра.
— Какой господин?
Он молчал.
Габриэль сделал шаг.
Мужчина заговорил быстрее:
— Де Валькур! Арман де Валькур!
Тишина.
Вот оно.
Не слух.
Не догадка.
Не след.
Имя.
Берар поднял перо.
— Повторите громко.
Мужчина повторил.
И этой фразой Арман де Валькур впервые вошёл в документы не как заботливый родственник, не как держатель долга, не как попечитель.
А как человек, чьё имя связано с уничтожением архивных записей приюта.
Изабо вдруг почувствовала, как у неё дрожат руки.
Она сжала пальцы в кулаки.
Габриэль заметил.
Подошёл ближе.
Не коснулся.
Просто встал рядом.
И этого хватило.
Книги выносили до рассвета.
Ящик за ящиком.
Берар опечатывал.
Селеста составляла отдельный список.
Нанон держала фонарь и временами бросала такие комментарии, что даже задержанные начинали выглядеть пристыженными не законом, а лично её мнением. Агнесса работала молча, с лицом, которое постарело на десять лет за один час.
Когда нашли список детей, «переведённых» за последние пять лет, она всё-таки заплакала.
Тихо.
Без истерики.
Сидя на деревянном стуле среди пыли.
Изабо подошла к ней.
— Потом.
— Я должна была...
— Да.
Агнесса подняла на неё глаза.
Ждала утешения.
Не получила.
— Да, должны были видеть больше. Спрашивать больше. Не верить гладким отчётам. Но если сейчас вы утонете в вине, вы снова будете бесполезны. Хотите каяться — помогите найти живых.
Агнесса вытерла лицо.
— Я помогу.
— Хорошо.
Селеста тихо сказала Габриэлю:
— Она бывает жестока.
Он смотрел на Изабо.
— Она бывает честна там, где остальные прячутся за мягкостью.
— Вы влюблены.
— Да.
Селеста замерла.
Габриэль, кажется, тоже понял, что сказал.
Но не отступил.
Не исправил.
Не добавил «возможно».
Просто продолжил смотреть на Изабо, которая в этот момент ругалась с Бераром из-за того, в какой ящик складывать книги текущего года.
Селеста медленно улыбнулась.
— Наконец-то хоть один мужчина в этом доме не тратит моё время на очевидное.
Габриэль повернул голову.
— Не говорите ей.
— Дорогой мой, я могу быть жестокой, но не настолько. Пусть сама помучается ещё хотя бы до завтрака.
— Селеста.
— Что? Я инвестор. Мне положены дивиденды в виде драмы.
К рассвету книги были вывезены.
Двух задержанных передали людям Берара, которых тот предусмотрительно вызвал из города через посыльного. Архив опечатали. Агнесса подписала акт. Фонд получил копии. Габриэль отправил отдельное письмо человеку, которого до сих пор называл лишь «поручителем» — тому самому дяде Селесты, который теперь больше не мог притворяться вазой.
Когда первые серые полосы света легли на стены приюта, дети начали просыпаться.
Изабо стояла во дворе и смотрела, как в окнах появляются лица.
Сонные.
Испуганные.
Любопытные.
Маленькие.
Слишком маленькие для мира, в котором взрослые пишут их имена в книги, а потом вырывают страницы.
Одна девочка лет восьми прижала ладонь к стеклу.
Изабо подняла руку.
Не помахала.
Просто ответила таким же жестом.
Девочка не улыбнулась.
Но не спряталась.
Это было началом.
— Устали? — спросил Габриэль рядом.
— Нет. Я сейчас на той стадии, где усталость боится подходить.
— Потом догонит.
— Пусть возьмёт номер и оплатит заранее.
Он тихо рассмеялся.
Потом сказал:
— Я отправлю людей искать Симона.
Она резко повернулась.
— Вы думаете...
— Не знаю.
— Если он жив...
— Найдём.
— А если нет?
Габриэль не смягчил лицо.
И за это она любила...
Нет.
Стоп.
Не сейчас.
Не во дворе приюта, после ночи с архивными книгами, на глазах у просыпающихся детей и Селесты, которая видит даже то, что ещё не сказано.