Страница 92 из 109
— Это ваши книги тоже. Именно поэтому вы не пойдёте туда ночью вслепую, где люди Буше могут решить, что один лишний ребёнок рядом с архивом — очень удобная случайность.
Этьен резко выпрямился.
— Я не ребёнок.
— В юридическом смысле — да.
— В каком?
— В том, который позволит им сделать из тебя жертву и потом назвать это несчастным случаем.
Марта шумно поставила миску.
— Мадемуазель...
— Нет, Марта. Пусть слышат.
Изабо поднялась.
Стул тихо скрипнул.
— Все слушайте. Храбрость — не в том, чтобы лезть туда, куда страшно. Иногда это просто глупость в красивой шляпе. Храбрость — в том, чтобы остаться на своём месте, когда всё внутри кричит бежать. Сегодня ваше место здесь. Дом должен быть готов, если мы привезём книги. Или людей. Или раненых. Или плохие новости.
Люсьенна побледнела.
— Плохие?
— Я не обещаю чудес. Я обещаю работу.
Софи тихо сказала:
— Я приготовлю сухое бельё.
Изабо посмотрела на неё.
— Да.
Мари подняла руку почти до плеча.
— А я... яблоки? Еду?
— Да. Еду.
Этьен сжал челюсть.
— Я буду у ворот.
— С Жилем.
— Жиль же едет.
— Жиль довезёт нас до старого поворота и вернётся. У ворот будете вы вдвоём. Если что-то случится — звонишь в колокол. Не бежишь.
Этьен хотел спорить.
Потом посмотрел на Габриэля.
Тот кивнул.
Не свысока.
Как взрослому.
— Ворота — важное место, — сказал он. — Если дом останется без глаз, мы можем проиграть, даже привезя книги.
Этьен сел чуть прямее.
— Я понял.
Люсьенна смотрела на Изабо слишком внимательно.
— А я?
— Ты отвечаешь за копии карт и список имён.
— Почему я?
— Потому что если мы привезём книги, ты быстрее всех найдёшь совпадения с тем, что уже выписала.
Девочка замерла.
Это было не утешение.
Не «занять ребёнка».
Настоящая задача.
— Я справлюсь, — сказала она.
— Знаю.
Вот теперь дом стал готовиться.
Без красивых слов.
Со скрипом стульев, грохотом мисок, шорохом бумаг, запахом супа, мокрых плащей и свечного воска. Марта заворачивала хлеб, сыр и сухие травы. Мадлен вытаскивала из сундука чистые полотна. Люсьенна писала имена, так сосредоточенно, будто каждую букву вбивала в дверь, которую больше нельзя закрыть. Жанно точил перочинный нож, пока Марта не отняла и не дала ему верёвку: «Будешь связывать тюки, а не будущие неприятности». Этьен пошёл проверять ворота так серьёзно, что Пьер пробормотал: «Ещё месяц — и будет почти человек».
Изабо стояла у окна.
За стеклом темнел двор.
В небе собирались низкие синие тучи. Ветер гнал по лужам мелкую рябь. У ворот качалась вывеска с зубастым яблоком, как флаг маленькой, упрямой республики.
Габриэль подошёл сзади.
Не вплотную.
Но достаточно близко, чтобы она почувствовала тепло.
— Вы правильно решили.
— Оставить детей?
— Да.
— Тогда почему у меня ощущение, будто я предала их?
— Потому что вы приняли взрослое решение, которое никому не нравится.
— Это отвратительный вид решений.
— Обычно самый нужный.
Она повернулась к нему.
— Вы опять слишком уместны.
— Могу сказать глупость.
— Попробуйте.
Он посмотрел на её губы.
Очень коротко.
Но она заметила.
— Я весь день думаю о сторожевом домике.
Изабо застыла.
— Это была не глупость.
— Нет?
— Это была попытка поджечь склад с сухим сеном.
— Удалась?
— Габриэль.
Он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.
— Я тоже боюсь.
Вот опять.
Без защиты.
Без игры.
Просто.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Чего?
— Не книг. Не Буше. Не Армана.
— А чего?
— Что теперь, когда я знаю, каково это — держать вас рядом не потому, что вы падаете, а потому, что сами остались... мне станет труднее быть осторожным.
В груди что-то сжалось.
Больно.
Горячо.
Почти злостью.
Она не привыкла, чтобы с ней говорили так прямо. Не молоденьким пылом, не пошлой самоуверенностью, не мужской фразой «я сгораю», от которой приличная женщина должна была падать на диван, а домработница — искать нюхательную соль.
Нет.
Он говорил как взрослый мужчина, понимающий цену желания.
И всё равно выбирающий сказать.
Изабо подняла руку и кончиками пальцев коснулась его мокрого рукава.
— Мне тоже.
— Что?
— Труднее.
Он не двинулся.
Только взгляд потемнел.
— Изабо...
— Нет. Сейчас не продолжайте. Иначе мы никуда не поедем, а Селеста потом всю жизнь будет говорить, что архив погиб из-за нашей слабой дисциплины.
— Селеста будет права?
— Это самое ужасное.
Он тихо рассмеялся.
Из кухни раздалось:
— Если вы там опять шепчетесь, делайте это быстрее! Лошади не будут ждать ваших драм!
Марта.
Разумеется.
Изабо закрыла глаза.
— В этом доме никакой личной жизни.
Габриэль наклонился чуть ближе.
— Будет.
Одно слово.
Такое спокойное.
Такое уверенное.
Что она чуть не забыла, зачем вообще собиралась в ночь за архивными книгами.
Потом Селеста появилась у дверей в перчатках и плаще.
— Вы оба потрясающе плохо притворяетесь. Это умиляет, но у нас преступление, книги и мокрая дорога. Может быть, продолжим разрушать нравственные устои после победы?
— Селеста, — сказала Изабо, — однажды я вас убью.
— Не до финала, дорогая. Я ещё нужна сюжету.
Нанон за её спиной нахмурилась.
— Что за странные слова?
— Я сказала: делу, Нанон. Делу.
— Вот и говорите внятно. Молодёжь нынче всё драматизирует.
Выехали затемно.
Не шумной группой.
Две повозки и четыре всадника.
В первой повозке сидели Агнесса, мэтр Берар, Нанон и Селеста, которая всю дорогу ворчала, что ночные операции совершенно не учитывают качество дорог и цвет лица. Во второй везли пустые ящики для книг, ткань, верёвки, фонари и сухие одеяла.
Габриэль ехал впереди.
Изабо — рядом.
Жиль правил первой повозкой до поворота. Пьер второй. В темноте его мрачное лицо выглядело почти родным элементом дороги — как камень, который просто научился ругаться.
Лес вокруг был чёрный.
Мокрый.
Живой.