Страница 82 из 109
— У вас есть выбор. Письменное показание сейчас — и я, возможно, не стану добиваться вашего полного разорения через мэтра Берара.
— Возможно?
— Я сегодня добрая. Не требуйте чудес.
— А если де Валькур...
Габриэль шагнул ближе.
— Лоран Буше уже бросил вашего человека со сломанной ногой у ручья. Подумайте, кому вы нужнее живым.
Мишо посмотрел на него.
Потом на Изабо.
И сдался.
Показание писали прямо в трактире, на липком столе, среди запаха дыма, кислого вина и мокрых плащей. Изабо диктовала. Габриэль стоял рядом. Пьер ворчал. Этьен сидел у двери с ушибленной грудью, гордый тем, что «почти задержал преступника лицом».
К вечеру дождь стал сильнее.
Дорога обратно к поместью размокла окончательно. Пьер увёл Этьена и лошадей раньше, чтобы успеть до темноты. Габриэль и Изабо задержались: нужно было дождаться человека от Берара, который заберёт показание Мишо и раненого свидетеля.
Человек не приехал.
Вместо него с дороги принесли новость: мостик ниже мельницы залило, проезд до утра опасен.
Мишо предложил комнаты в трактире.
Изабо посмотрела на грязные стены, на липкий стол и на постельное бельё, которое она увидела краем глаза через открытую дверь.
— Я лучше заночую в сарае с морально устойчивыми козами.
— У мельника есть старый домик выше по склону, — сказал Пьер перед отъездом. — Пустой. Сухой. Там раньше сторож жил.
Так они оказались вдвоём в старом сторожевом домике над мельницей.
Ночь опустилась быстро.
Домик был маленький, каменный, с одной комнатой, грубым столом, лавкой, узкой кроватью, камином и запахом сырого дерева. Пьер успел оставить им сухие дрова, фонарь и ворох старых одеял. Марта, слава всем святым хозяйственного разума, сунула утром в сумку хлеб, сыр, яблоки и флягу горячего настоя, который уже остыл, но всё ещё был лучше воды из подозрительного кувшина.
Габриэль разжёг огонь.
Изабо сняла мокрый плащ и повесила у камина.
Платье промокло по подолу, волосы выбились, руки дрожали от холода и пережитого страха. Она ненавидела дрожь. Слабость вообще имела отвратительную привычку проявляться именно тогда, когда зрителей лучше бы не было.
— Сядьте, — сказал Габриэль.
— Не начинайте.
— Это не приказ.
— Звучало подозрительно.
— Это просьба человека, который не хочет снова ловить вас у края.
Она посмотрела на него.
Огонь только разгорался, рыжие отблески ложились на его лицо, делали шрамы резче, глаза темнее. Он тоже был мокрый. Усталый. Злой. И всё ещё слишком спокойный снаружи.
Изабо села.
Не потому что он сказал.
Потому что ноги действительно дрожали.
Габриэль подал ей одеяло.
Она взяла.
— Благодарю.
— Пожалуйста.
— Не смотрите так.
— Как?
— Как человек, который выбирает между лекцией и убийством.
— Лекция вероятнее.
— Убийство быстрее.
Он резко рассмеялся.
Коротко.
Почти зло.
Потом сел напротив, опершись локтями на колени.
— Вы напугали меня.
Тишина.
Не «вы поступили глупо».
Не «так нельзя».
Не «женщина не должна».
Вы напугали меня.
Изабо смотрела на огонь.
— Я себя тоже.
— Тогда почему шутите?
— Потому что если перестану, начну трястись сильнее.
Он молчал.
Потом тихо сказал:
— Можно.
Она повернула голову.
— Что?
— Трястись.
Её губы дрогнули.
— Великодушно.
— Изабо.
Вот снова.
Имя стало уже не уколом.
Опорой.
И от этого было ещё страшнее.
— Я сорвалась однажды, — сказала она вдруг.
Слова вышли сами.
Тихо.
В темноту между ними.
— С лестницы?
Она кивнула.
— Да.
— Когда ударились?
— Не совсем.
Огонь трещал.
За стенами шумел дождь.
Домик пах мокрой шерстью, дымом, хлебом и опасной близостью.
— Я не могу рассказать всё, — сказала она.
— Я не прошу.
— Просите. Молчанием. Вы вообще отвратительно громко молчите.
Он улыбнулся краем губ.
— Постараюсь тише.
Она закрыла глаза.
— Я уже падала так, что должна была умереть.
Габриэль не двинулся.
— А здесь очнулась под лестницей.
Она открыла глаза.
Он смотрел на неё.
Не как на безумную.
Не как на святую.
Не как на загадку, которую хочется разобрать ножом.
Как на женщину, которая сказала правду настолько, насколько могла.
— Поэтому вы боитесь перил, — сказал он.
— Я ненавижу плохие перила. Это профессиональное.
— И края.
— Края тоже вызывают претензии.
Он встал.
Медленно.
Подошёл ближе.
Остановился рядом, не касаясь.
— Когда вы сегодня поскользнулись, я подумал, что не успею.
Голос у него стал ниже.
Жёстче.
— И в эту секунду понял, что если вы упадёте, вся моя выдержка, все планы, все договоры, вся проклятая осторожность ничего не будут стоить.
Изабо подняла голову.
Он стоял слишком близко.
Огонь за его спиной превращал рыжие волосы в тёмную медь. Рубашка прилипла к плечам. На виске блестела капля воды. Руки были сжаты так, будто он удерживал себя от чего-то не менее опасного, чем рухнувший берег.
— Габриэль...
— Скажите мне остановиться.
Фраза прозвучала хрипло.
Сразу.
Без обхода.
Без светской игры.
Изабо почувствовала, как внутри всё обрывается и встаёт на место одновременно.
Она не была девочкой.
Не была прежней Изабо, которую учили бояться собственного желания.
Внутри неё жила женщина, прожившая почти полвека, слишком долго откладывавшая жизнь, слишком хорошо знавшая цену «потом».
Она смотрела на мужчину перед собой и понимала всё.
Что он хочет её.
Что она хочет его.
Что это не спасательство.
Не благодарность.
Не слабость после страха.
Это было всё, что копилось месяцами: споры, уважение, ярость, смех, руки на карте, молчание у окна, его «можно испугаться при мне», её невозможность не искать его взгляд в комнате.
— Нет, — сказала она.
Он замер.
— Нет?
Изабо поднялась.
Одеяло соскользнуло с плеч.
— Я не скажу вам остановиться.
На его лице что-то дрогнуло.
Последняя нитка сдержанности.
Он шагнул к ней.
Не грубо.
Не резко.
Но так, что воздух между ними исчез.