Страница 8 из 109
— Простите.
— Нет. Формулировка точная. Только слово «спальня» временно оставим для приличия.
За окном серый день постепенно темнел. Дом скрипел, стонал, жил своей заброшенной жизнью. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Люсьенна вздрогнула.
— Мне надо уходить.
— В приют?
Она кивнула.
— Если не вернусь до вечерней молитвы, будут искать. А если найдут тут, скажут, что я опять крала.
— Ты крала?
— Сегодня нет.
— Восхитительный ответ.
— А что, лучше соврать?
— Нет. Просто теперь я знаю, что у тебя есть чувство времени.
Люсьенна насупилась.
Изабо устало потёрла лоб. Голова болела сильнее. Тело просило лечь. Разум требовал бумаги, цифры, карту дома, список имущества, состояние кухни, наличие денег, еды, людей, инструментов, ключей и хотя бы одного здравомыслящего взрослого в радиусе двух километров.
В наличии была Люсьенна.
Шестнадцать-семнадцать лет, острый язык, быстрые ноги, сомнительная репутация, доступ к местным слухам.
Начнём с того, что есть.
— Завтра придёшь? — спросила Изабо.
Люсьенна насторожилась.
— Зачем?
— Мне нужны люди.
— Какие?
— Которые готовы работать. Не воровать, не ныть, не изображать благородное страдание, а работать. Уборка, вода, кухня, окна, бельё, мусор. Для начала.
— Денег у вас нет.
Прямо.
Хорошо.
Изабо почти улыбнулась.
— Почти наверняка нет.
— Тогда кто придёт?
— Те, кто достаточно голоден, чтобы поверить в отсрочку платежа.
— Это звучит плохо.
— Это звучит честно. Я заплачу. Но позже.
И вот тут, произнеся эту фразу, Изабо почувствовала, как внутри неё очень выразительно побежали маленькие крысы.
«Заплачу чем, Лавальер? Розовыми занавесками? Долговыми расписками? Обещанием хорошего сервиса в мире, где вода в кувшине имеет вкус ржавого ведра?»
Она медленно вдохнула.
Люсьенна заметила.
Конечно заметила. Такие, как она, замечают всё. Именно поэтому выживают.
— Вы сами не знаете, да?
— Знаю одно: если ничего не делать, через три года этого дома у меня не будет.
— А если делать?
— Тогда, возможно, я хотя бы пойму, за что именно меня выгоняют.
Люсьенна фыркнула.
— Вы правда после падения стали другой.
Изабо посмотрела на неё долго и спокойно.
— Возможно.
Девица поёжилась, но не убежала.
Это тоже было хорошим знаком.
— Приведи завтра двоих или троих, — сказала Изабо. — Не самых болтливых. Не самых ленивых. И не тех, кто считает, что работать — это стоять рядом с метлой и философски страдать.
— Таких много.
— Приведи других.
— А если спросят, зачем?
— Скажешь, что в доме будет работа.
— И еда?
Изабо задержала ответ на долю секунды.
Ошибка.
Люсьенна это увидела.
— Я проверю кладовые, — сказала Изабо. — Если там есть хоть что-то, кроме мышей и семейной гордости, накормлю.
— Семейной гордостью не наешься.
— Зато ею очень удобно подавиться.
Люсьенна снова хихикнула.
На этот раз не спрятала улыбку.
И в этой улыбке было что-то такое живое, упрямое, наглое, что Изабо вдруг поняла: эта девица не просто информатор. Это маленький ножик, случайно найденный в грязи. Если отмыть, заточить и не хватать за лезвие, может оказаться полезнее серебряного столового прибора.
— А ты, Люсьенна, — сказала она, — завтра придёшь первой.
— Почему?
— Потому что ты уже знаешь, где у нас лежит ключ от кабинета.
— Я не…
— Не начинай. У меня болит голова, а у тебя лицо человека, который спорит только из уважения к процессу.
Люсьенна открыла рот.
Закрыла.
Потом прищурилась.
— А вы правда меня не сдадите в приют?
— За что?
— За то, что я тут была.
— Ты помогла мне подняться. Принесла воды. Ответила на вопросы. И, насколько я понимаю, пока ничего не украла.
— Пока?
— Я оптимистично осторожна.
Девица усмехнулась.
— Тогда я завтра приду.
— Хорошо.
— А если меня не отпустят?
— Сбежишь?
— Наверное.
— Плохо.
Люсьенна нахмурилась.
— Почему?
— Потому что хорошая работница не исчезает самовольно. Она предупреждает, где её искать.
Девица смотрела на неё так, будто услышала не упрёк, а приглашение в совершенно иной мир.
— Работница?
— Пока кандидат.
— А платить будете?
— Если выдержишь обучение.
— Какое ещё обучение?
— Завтра узнаешь.
Люсьенна сглотнула. В её глазах мелькнуло недоверие, надежда и привычка заранее не верить взрослым, чтобы потом не было больно.
— Вы странная, мадемуазель Изабо.
— Это, Люсьенна, самое вежливое описание моего состояния за сегодняшний день.
Когда девица ушла, дом стал тише.
Слишком тише.
Изабо осталась в кабинете одна. За окном сгущались сумерки. Портреты в холле, видимые через приоткрытую дверь, постепенно растворялись в сером воздухе. В дальнем углу что-то шуршало. Наверное, мышь. Или семейная гордость, которая искала, чем подавиться.
Она собрала бумаги в несколько стопок.
Долги.
Имущество.
Письма.
Счета.
Дневник матери.
Каждое движение давалось тяжело. Пальцы дрожали. Затылок ныл. На платье подсыхало пятно грязи. Розовые ленты на рукаве раздражали так сильно, что она в какой-то момент просто оторвала одну.
Лента осталась у неё в руке.
Бледная.
Мятая.
Жалкая.
— Первый управленческий успех, — сказала она хрипло в пустоту. — Минус один бантик.
Потом ей пришлось идти обратно в спальню.
Один шаг.
Второй.
Коридор был длинный, с потемневшими панелями и холодными стенами. На полу лежала дорожка, когда-то, возможно, красивая, теперь вытертая до неприличия. Из открытой двери гостиной пахнуло пылью и старой тканью. В окне мелькнули голые ветви сада.
Дом был не мёртвым.
Нет.
Мёртвые дома не скрипят так обиженно.
Он был запущенным.
Обиженным.
Стыдящимся самого себя.
И это почему-то тронуло её сильнее, чем должно было.
В современной жизни она часто входила в отели, которые погибали от глупости владельцев. Там всегда был один и тот же запах: отчаяние, спрятанное под дорогим ароматом. Здесь ничего не прятали. Здесь отчаяние лежало открыто — в пыли, трещинах, пустых комнатах, холодном камне, облупленной краске, старых розовых шторах.
И в этом была честность.