Страница 7 из 109
Жила работой. Откладывала жизнь. Считала, что всё ещё успеется. Семья? Потом. Отдых? Потом. Любовь? Смешно. Дети? Невозможно. Дом? Квартира с идеально подобранной мебелью и холодильником, где чаще жили лимоны, чем еда.
А теперь у неё было чужое молодое лицо, розовая катастрофа вместо спальни и неизвестный век, в котором двадцать девять лет считались почти археологическим возрастом для женщины.
Великолепно.
Просто роскошный ребрендинг судьбы.
— Кабинет отца есть? — спросила она после долгой паузы.
Люсьенна насторожилась.
— Есть.
— Проводи.
— Вам надо лежать.
— Мне надо понимать, насколько я мертва финансово.
— Что?
— Веди.
Кабинет оказался на первом этаже, в боковом крыле, за тяжёлой дверью, которая открылась с жалобным скрипом. Изабо сразу поняла: вот здесь когда-то был порядок.
Не нынешний.
Прежний.
Мужской, строгий, рабочий.
Большой письменный стол у окна. Книжные шкафы. Потемневшая карта на стене. Глобус с трещиной. Песочные часы. Чернильница. Стопки бумаг, давно потерявшие дисциплину. Пыль лежала толстым слоем, но под ней угадывалась другая жизнь: расчёты, письма, хозяйственные записи, договоры, планы.
Изабо вошла медленно.
В этом кабинете пахло иначе.
Старой кожей.
Бумажной пылью.
Чернилами.
Деревом.
И чем-то неуловимо родным — не ей, но тому телу, в котором она сейчас стояла.
Она коснулась спинки кресла.
Перед глазами мелькнуло: мужская рука кладёт на стол запечатанное письмо; голос говорит: «Изабо, однажды тебе придётся научиться читать не слова, а намерения». Потом вспышка исчезла.
Изабо сглотнула.
— Ключи? — спросила она.
— От чего?
— От ящиков.
Люсьенна пожала плечами.
— Может, в вазе.
— Почему в вазе?
— Потому что всё, что не хотят потерять, здесь кладут в вазу. А потом теряют вазу.
Изабо посмотрела на неё.
— Ты давно сюда ходишь?
— Я не хожу. Я иногда прохожу мимо. Очень близко. Внутрь.
— Через окно?
Люсьенна промолчала.
— Понятно.
Ключ действительно нашёлся в фарфоровой вазе на каминной полке, под слоем пыли и двумя засохшими лепестками. Ваза, разумеется, была с розочками.
— Этот дом одержим, — пробормотала Изабо.
— Кем?
— Розовым безумием.
Первый ящик стола открылся с трудом. Внутри лежали письма, счета, квитанции, несколько сургучных печатей и маленькая записная книжка в тёмно-зелёной коже. Изабо сначала взяла счета.
Цифры.
Суммы.
Имена.
Даты.
Она не знала всех денежных единиц этого времени, не понимала ещё цен, не могла оценить масштаб бедствия полностью, но одно стало ясно уже через десять минут.
Поместье тонуло.
Не быстро.
Хуже.
Методично.
Налоги не выплачены полностью. Часть земли заложена. Поставщики ждут денег. Несколько долговых расписок переписаны на имя двоюродного дяди — месье Армана де Валькура. Были письма от нотариуса. Уведомление о сроке: три года до окончательного взыскания при отсутствии выплат.
Три года.
Изабо тихо выдохнула.
Вот и таймер.
— Плохо? — спросила Люсьенна.
Изабо подняла глаза.
— Знаешь, что такое плохо?
— Когда в супе червяк?
— Это неприятно. Плохо — когда супа нет, кастрюля заложена, кухня протекает, а человек, который обещал помочь, присылает тебе бумаги с вежливыми угрозами.
Люсьенна задумалась.
— Тогда у вас плохо.
— У нас, — машинально поправила Изабо.
Девица моргнула.
Изабо сама удивилась.
Но слово уже прозвучало.
У нас.
Она отложила счета и взяла письмо на дорогой плотной бумаге.
Почерк был красивым. Слишком красивым. Таким почерком обычно пишут люди, которые хотят, чтобы их забота выглядела безупречно даже в долговом уведомлении.
«Дорогая кузина Изабо,
с глубочайшим сожалением вновь напоминаю вам о необходимости принять разумное решение относительно будущего поместья. Ваше положение становится всё более затруднительным, и я, как ближайший родственник, не могу равнодушно наблюдать, как вы изнуряете себя заботами, к которым, простите мою откровенность, никогда не были подготовлены.
Монастырь Святой Женевьевы готов принять вас под своё покровительство. Это достойное и спокойное убежище для женщины вашего положения. Все хлопоты с землёй, долгами и домом я возьму на себя.
Искренне преданный вам,
Арман де Валькур».
Изабо перечитала письмо дважды.
Снаружи — забота.
Внутри — мягкая попытка убрать её с доски.
Но она пока не знала правил этой игры. Не знала Армана. Не знала, насколько он опасен. Не знала, хотел ли он действительно помочь беспомощной родственнице или уже мысленно расставлял свою мебель в этом доме.
Поэтому вывод был только один: письмо раздражает.
А раздражение — прекрасная рабочая эмоция. Гораздо полезнее страха.
— Что он пишет? — спросила Люсьенна.
— Что я не справлюсь.
— А вы?
Изабо посмотрела на счета, на пыль, на чужую молодую руку, на обломанный ноготь, на розовый манжет.
— Пока не знаю.
Люсьенна удивлённо подняла брови.
— Я думала, вы скажете что-то страшное.
— Страшное я скажу позже. Когда пойму бюджет.
Она открыла зелёную книжку.
Первые страницы были хозяйственными заметками. Не отца. Почерк тоньше, мягче. Женский. Записи о расходах на ткань, лекарства, подарки к Рождеству для слуг, замена стекла в западной комнате, жалованье кухарке.
Потом строки стали личными.
«Сегодня Изабо снова отказалась выходить к гостям. Она умная девочка, но так боится ошибиться, что предпочитает исчезать. Её отец говорит, что страх лечится делом. Я не знаю. Мне кажется, её слишком долго учили быть удобной, а не живой».
Изабо застыла.
Люсьенна, к счастью, молчала.
Следующая запись:
«Арман снова писал. Любезен. Слишком любезен. Я не доверяю мужчинам, которые заранее прощают тебе слабость, чтобы потом ею пользоваться».
Изабо медленно закрыла книжку.
Дневник матери.
Не весь.
Только начало.
Но достаточно, чтобы в комнате стало теснее от присутствия мёртвой женщины, которая, возможно, понимала больше, чем успела сказать дочери.
Изабо положила дневник в сторону отдельно.
— Это заберу.
— Куда?
— В спальню.
— В розовый склеп?
Изабо посмотрела на Люсьенну.
Девица замерла.