Страница 6 из 109
Ноги дрожали. Пол уходил под подошвами. Мир качался, но держался. Она вцепилась пальцами в край ближайшего стола и стояла так несколько секунд, пока сердце колотилось где-то в горле.
Её взгляд скользнул вниз.
На ней было платье.
Нет. Не платье.
Оскорбление текстилю.
Бледно-розовое, мятое, с оборками, нелепыми лентами, пятнами на подоле и кружевом, которое должно было выглядеть нежным, но выглядело как трупик старой салфетки. Рукав был надорван. На груди — крошечные бантики. Три. Зачем три? Один уже был бы преступлением, три — заговором.
Изабо застыла.
Люсьенна проследила за её взглядом.
— Вам платье порвалось.
— Оно… уже было порвано до падения?
— Не сильно. Только вот тут. И тут. И ещё сзади пятно.
Изабо медленно вдохнула.
— Какого оно цвета?
Люсьенна нахмурилась.
— Розового.
— Я боялась, что мне показалось.
— Вам не нравится розовый?
— Я стараюсь не судить людей по цветам. Но этот цвет сейчас сильно испытывает мою нравственность.
Люсьенна смотрела с растущим интересом.
— Вы странно говорите после падения.
«После падения, милая, я вообще удивительно сдержанна».
Комната, куда Люсьенна повела её отдыхать, оказалась ещё хуже холла.
Она была розовой.
Не просто розовой.
Розовой так, будто кто-то взял мечту одинокой кондитерши, лишил её вкуса, окунул в пыль и размазал по стенам. Розовые шторы из тяжёлой ткани висели у окон мёртвыми складками и почти не пропускали свет. Розовое покрывало на кровати было украшено вышитыми розочками. Розовые подушки, розовый коврик, розовые ленточки на спинке стула, фарфоровая ваза с розовыми цветами, даже маленькая ширма в углу была расписана букетами, от которых хотелось извиниться перед всеми настоящими растениями.
Воздух стоял тяжёлый.
Пыльный.
Сладковатый.
С примесью старой пудры, затхлого белья и застоявшихся духов.
Изабо остановилась на пороге.
— Кто-то здесь умер?
Люсьенна испуганно обернулась.
— Нет!
— Странно. Комната выглядит как место преступления против вкуса.
Девица несколько секунд переваривала фразу.
Потом хихикнула.
И тут же прикрыла рот ладонью.
— Простите.
— Не за что. Смех — естественная реакция организма на розовые занавески.
Зеркало стояло у стены между окнами.
Изабо заметила его не сразу. Вернее, заметила и тут же отвернулась. Потом заставила себя повернуться обратно.
Проверка реальности.
Отели она проверяла годами. Теперь предстояло проверить собственное лицо.
Она подошла к зеркалу.
По мутному стеклу пробежала полоска света. Оттуда на неё смотрела молодая женщина лет двадцати восьми, может тридцати. Не девочка. Но и не зрелая Изабо, к которой она привыкла. Лицо овальное, черты мягкие, глаза серо-зелёные, сейчас огромные от шока. Волосы тёмно-русые, длинные, спутанные, тусклые, собранные как попало. Кожа бледная, с воспалёнными пятнышками на подбородке и у висков. Губы пересохшие. Под глазами тени. Весь вид — не болезнь даже, а запущенность, растерянность, привычка жить так, будто тело существует само по себе, а хозяйке некогда или незачем им заниматься.
Не уродина.
Совсем нет.
В этом лице было много хорошего: тонкая шея, красивые глаза, приятная линия скул, изящные кисти. Но всё это было похоронено под плохим питанием, ужасным уходом, унылой причёской и розовым кошмаром.
Изабо подняла руку и коснулась щеки.
Молодая кожа.
Чужая.
Живая.
Она резко отдёрнула пальцы.
Кровь шумела в ушах.
Её сорок семь лет остались где-то там — в Лионе, в «Maison d’Izabeau», на лестнице, под крик месье Делатура. Остались короткая стрижка, бежевый костюм, телефон, сообщения от матери, язвительный голос Клариссы, запах кофе, автомобиль, паспорт, банковские карты, ключи от квартиры.
Здесь были розовые занавески и девица из приюта.
Изабо вдруг стало страшно.
Не красиво.
Не литературно.
Не драматично.
А до тошноты.
Она схватилась за край туалетного столика, чтобы не упасть. Пальцы наткнулись на липкую баночку с засохшим кремом. От запаха прогорклого миндального масла её чуть не вывернуло.
— Мадемуазель? — Люсьенна осторожно подошла ближе. — Вас сейчас опять уронит?
Изабо хотела сказать: «Я не знаю, кто я».
Хотела спросить: «Какой сейчас год?»
Хотела закричать: «Это не моё лицо».
Вместо этого выдохнула:
— Сколько мне лет?
Люсьенна открыла рот.
Закрыла.
Опять открыла.
— Вы точно сильно ударились.
— Сколько?
— Двадцать девять. Ну… почти. Кажется.
Двадцать девять.
Изабо закрыла глаза.
«Поздравляю, Лавальер. Омоложение прошло успешно. Побочные эффекты: отсутствие документов, денег, связи, медицины, нормальной канализации и здравого смысла».
— Как меня зовут? — спросила она.
Люсьенна теперь смотрела на неё уже не просто с тревогой, а с подозрением.
— Изабо Лавальер.
Имя ударило мягко, но глубоко.
То же.
Фамилия та же.
Будто кто-то решил, что менять вывеску на жизни — лишняя трата бюджета.
— Родители?
Люсьенна отвела взгляд.
— Умерли. Давно. Ну… не совсем давно. Господин три года как. Госпожа раньше.
Где-то внутри опять шевельнулась тень. Кабинет. Запах бумаги. Мужской голос. Женские руки на книге. Портреты в холле. Боль была чужая, но тело узнало её раньше разума.
— Муж?
Люсьенна даже фыркнула.
— У вас?
Изабо медленно повернула голову.
Девица тут же посерьёзнела.
— Нет. Простите. Нет мужа.
— Почему?
— А кто ж его знает? Говорят, вы слишком… — Люсьенна запнулась. — Ну… не то чтобы старая.
— Продолжай. Мне уже почти интересно.
— В округе говорят, что вы старая дева.
На секунду в комнате стало тихо.
Потом Изабо хрипло рассмеялась.
Смех вышел некрасивый, сорванный, почти болезненный. Но настоящий.
— Двадцать девять, без мужа — старая дева. Какой прелестный век. У него явно проблемы с календарём.
Люсьенна смотрела на неё с восторгом и ужасом.
— Вы раньше так не смеялись.
— Я раньше многое делала неправильно.
Эта фраза вырвалась сама.
И вдруг повисла в воздухе тяжелее, чем должна была.
Изабо замолчала.
Да.
Она раньше многое делала неправильно.