Страница 5 из 109
Глава 1.
Глава 1
Если загробная жизнь существовала, Изабо Лавальер уже через первые тридцать секунд имела к ней серьёзные претензии.
Во-первых, было холодно.
Не торжественно прохладно, как в дорогом винном погребе, где температуру поддерживают ради благородной плесени и самодовольных сомелье. Нет. Холод был мерзкий, бытовой, каменный. Он лез под кожу с пола, цеплялся за лопатки, пробирался под чужую тонкую рубашку и убедительно сообщал: кто бы ни отвечал здесь за размещение клиентов, его следовало немедленно уволить.
Во-вторых, пахло.
Пылью, сыростью, старым воском, мышами, тухлым сквозняком и какой-то кислой тряпкой, которую, кажется, когда-то забыли в углу и с тех пор уважали как семейную реликвию.
В-третьих, над ней склонилась девица с лицом человека, который мог одновременно испугаться, соврать, украсть яблоко и прочитать проповедь о морали тем, кто это яблоко плохо охранял.
— Мадемуазель? — девица потрясла её за плечо. — Вы только глаза опять не закрывайте. Мне один раз Жервеза сказала, что если человек после падения закроет глаза, значит, душа уже пошла искать дверь. А дверь может не найти, если коридоры длинные. У вас тут коридоры длинные. Очень неудобный дом, между прочим.
Изабо попыталась вдохнуть глубже.
Рёбра отозвались глухой болью.
Замечательно.
Жива.
Покойникам, насколько ей было известно, рёбра не болят. Хотя, учитывая уровень сервиса этого предполагаемого посмертия, она уже ничему не удивилась бы.
Она попыталась сказать: «Где я?»
Получилось:
— Х-х…
Девица замерла.
Потом просияла.
— Вы говорите!
«Нет, дорогая, я шиплю. Разница тонкая, но для образованного человека существенная».
Изабо снова попробовала.
Горло было сухим, будто его выстелили наждачной бумагой. Язык не слушался. Голос, когда наконец появился, оказался хриплым, тонким, совершенно чужим.
— Где…
— В холле, — с готовностью сообщила девица. — Ну, почти в холле. Если точнее, под лестницей. Не самое приличное место для мадемуазель, но вы сами упали, я не виновата.
Изабо закрыла глаза.
Не умереть.
Не кричать.
Не паниковать.
Паника — роскошь для людей, у которых есть запас времени, деньги на психотерапевта и кто-то рядом, кто принесёт воды. У неё не было ни первого, ни второго, ни уверенности, что девица не принесёт воду в дырявом башмаке.
Она открыла глаза снова.
Над ней нависала лестница.
Деревянная, тёмная, старая. Перила на одном пролёте были сломаны. Один резной столбик валялся рядом, расколотый на две части. В современном «Maison d’Izabeau» лестница была отреставрирована, отполирована, подсвечена мягкими лампами, украшена табличкой «оригинальная конструкция XVII века». Здесь она выглядела так, будто XVII век только что лично упал ей на голову.
Холл был огромным и несчастным.
Высокие окна пропускали мутный дневной свет. Стёкла грязные, в углах застряли паутина и сухие листья. На каменных плитах пола тянулись серые разводы. У дальней стены стоял массивный стол, накрытый выцветшей тканью пыльно-розового цвета. На ткани темнели пятна неизвестного происхождения. Возле камина, давно не чищенного, лежали обугленные поленья. Пепел рассыпался по плитам, будто кто-то пытался развести огонь, устал, разочаровался в жизни и ушёл.
На стене висел портрет.
Мужчина в тёмном камзоле смотрел на неё строгими глазами. Рядом — женщина в бледном платье, с мягким лицом и тонкими пальцами, лежащими на книге.
Изабо смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то болезненно сдвигается.
Не память.
Не совсем.
Скорее тень памяти. Как запах духов в пустой комнате после того, как человек уже ушёл.
Отец.
Мать.
Не её отец и мать.
И всё же от этих лиц у неё внезапно защипало глаза.
— Мадемуазель? — девица опять приблизила лицо. — Вы сейчас заплачете?
Изабо медленно повернула к ней голову.
Девица тут же отпрянула.
— Всё, поняла. Не заплачете. У вас лицо такое, будто вы сейчас кого-то уволите. А у нас и увольнять-то почти некого. Разве что Жиля. Но он старый. Его если уволить, он просто останется сидеть там же, потому что далеко не дойдёт.
Изабо хотела усмехнуться.
Не получилось.
Боль в затылке напомнила, что юмор — прекрасная вещь, но череп пока важнее.
Она осторожно пошевелила ногами. Слушались. Руки — тоже. Голова кружилась. В ушах шумело. Перед глазами всплывали тёмные пятна, но мир не исчезал.
— Воду, — выдохнула она.
— Сейчас! — девица вскочила. — То есть… где-то была. Или не была. Я сейчас найду.
Она метнулась в сторону, поскользнулась на пыли, выругалась так выразительно, что Изабо на секунду забыла о своём катастрофическом положении.
— Тебя… как зовут? — с трудом спросила она.
Девица остановилась так резко, будто её поймали за руку в чужом сундуке.
— Меня?
Изабо молча посмотрела на неё.
— Ну… да. Это смотря кто спрашивает.
«Великолепно. Первый же человек в новой реальности имеет несколько версий биографии. Обожаю стабильность».
— Я спрашиваю.
Девица поджала губы.
— Люсьенна.
Имя прозвучало настороженно, словно она давала его не полностью, а только ту часть, которую не жалко.
— Люсьенна… — повторила Изабо одними губами.
— Только не Люси, — быстро сказала девица. — Так меня в приюте зовут, когда хотят заставить чистить горшки. Я это имя не уважаю.
— Хорошо.
Люсьенна моргнула, явно не ожидая такой лёгкой победы.
— Вам правда плохо?
Изабо перевела взгляд на сломанные перила.
Потом на свою руку.
Молодую.
Бледную.
Тонкую.
Не свою.
— Правда.
Люсьенна сбегала за водой и вернулась с кувшином, из которого пахло глиной и железом. Вода была тёпловатой, неприятной, но Изабо выпила несколько глотков с благодарностью человека, который только что пересмотрел стандарты пятизвёздочного комфорта.
Подниматься оказалось унизительно трудно.
Люсьенна помогала, пыхтела, бормотала, хватала её то за локоть, то за плечо, то за край рубашки. В какой-то момент Изабо почти повисла на ней, и девица тихо ойкнула.
— Вы вроде тонкая, а тяжёлая.
Изабо хрипло сказала:
— Спасибо.
— Я не в плохом смысле.
— Очень надеюсь.