Страница 4 из 109
Холл был большим, прохладным и неудачно оформленным. Кто-то попытался создать «роскошную историческую атмосферу» и в результате устроил бархатное преступление. Тяжёлые шторы цвета старого бордо душили окна. На стенах висели копии портретов в чрезмерно золотых рамах. В углу стоял столик с рекламными буклетами, на котором пылилась искусственная роза. Воздух пах воском, старым деревом и дорогим ароматом, которым явно пытались перебить сырость.
Изабо медленно вдохнула.
— У вас хорошее здание.
Делатур просиял.
— Спасибо.
— И очень плохое представление о том, как с ним обращаться.
Он погас.
Работа началась.
Она осмотрела кухню, где прекрасная плита соседствовала с бессмысленным расположением рабочих поверхностей. Проверила номера: где-то кровати стояли так, что гость первым делом видел не окно, а шкаф; где-то шторы съедали половину света; где-то ванная была роскошной, но полотенца лежали так далеко, будто ими нужно было любоваться с расстояния. Она заглянула в прачечную, в подвал, в бывшие конюшни, которые давно можно было превратить в маленький спа-комплекс или зал для завтраков, если бы у владельца хватило смелости и здравого смысла.
— У вас не отель, — сказала она ближе к вечеру, когда они поднялись на второй этаж. — У вас музей, который притворяется местом для сна.
— Но гости едут именно за историей.
— Гости едут за историей, но спать хотят на хорошем матрасе. Это тонкая грань, месье Делатур. Примерно как между благородной стариной и пылью покойной тётушки.
Он устало потёр переносицу.
— Вы всегда так говорите?
— Нет. Иногда я молчу. Обычно это хуже.
Они остановились у старой деревянной лестницы, ведущей на небольшую галерею над холлом. Перила были резные, тёмные, красивые. Слишком красивые, чтобы кто-то за последние годы всерьёз проверил их крепление.
Изабо положила ладонь на дерево.
Оно было сухим и гладким.
И чуть подалось.
Она нахмурилась.
— Когда последний раз проверяли лестничные ограждения?
Делатур замялся.
— У нас был осмотр…
— Когда?
— Кажется, весной.
— Какой весной?
— Прошлой.
Изабо медленно повернула к нему голову.
— Месье Делатур, я сейчас скажу фразу, которую вам стоит вышить на подушке: историческое дерево не становится прочнее от того, что оно историческое.
Он сделал шаг к ней.
— Осторожно, мадам…
Слишком поздно.
Раздался звук.
Неправильный.
Короткий.
Сухой.
Как ломается косточка в старом веере.
Перила ушли из-под руки.
Мир качнулся.
Изабо успела увидеть лицо Делатура, вытянутое от ужаса, золотую раму на стене, светлое пятно окна, край своей бежевой манжеты.
Потом воздух ударил в спину.
Она падала.
И в этот короткий, невозможный миг у неё не было ни великих мыслей, ни воспоминаний всей жизни, ни красивого раскаяния.
Только злость.
Чистая, яркая, почти возмутительная.
«Ну конечно. Перила. Как банально.»
Удар.
Темнота.
Нет.
Не темнота.
Сначала был звук.
Кто-то говорил слишком быстро.
Очень быстро.
Слова сыпались рядом, как горох по каменному полу.
Потом пришёл холод.
Он лежал под её спиной, впивался в лопатки, в затылок, в локти. Пол был твёрдый, неровный, пах пылью, сыростью, старым воском и чем-то кислым, давно не проветренным. Где-то капала вода. Далеко хлопала створка окна. Сквозняк коснулся лица, и кожа покрылась мурашками.
Изабо попыталась открыть глаза.
Получилось не сразу.
Сначала мир был мутным, серым, расплывчатым. Потом в нём возникло лицо.
Чумазое.
Веснушчатое.
С встрёпанными тёмно-русыми волосами, выбившимися из-под старого платка.
Девушка.
Лет шестнадцать, может семнадцать.
Худая, острая, с большими глазами и выражением человека, который одновременно перепуган, любопытен и уже готов что-нибудь украсть, если ситуация позволит.
— Мадемуазель? Эй… мадемуазель, вы меня слышите? Только не умирайте, ладно? Мне потом скажут, что это я вас добила, а я вас даже не трогала. Ну почти не трогала. Я только проверить хотела, живы вы или нет. Вы живы?
Изабо смотрела на неё.
Медленно.
Очень медленно.
За спиной девочки поднималась лестница.
Не та.
Похожая.
Но не та.
Каменный холл был темнее. Беднее. Страшнее. Никаких золотых рам, никакого аромата для богатых туристов, никаких аккуратных буклетов на столике. Стены облуплены. В углу валялся обломок дерева. Над головой висела паутина. Окна были грязными, в щели дул ветер. Где-то пахло давно погасшим камином.
Изабо хотела сесть.
Тело отказалось.
Хотела спросить, где месье Делатур.
Губы дрогнули.
Звука почти не вышло.
Только сиплый, чужой выдох.
Девушка наклонилась ниже.
— Ой. Вы говорить не можете? Это плохо. Хотя, может, и хорошо. Когда вы говорите, все обычно плачут. Ну… не все. Только кухарка. И старый Жиль. И тот мальчишка, который разбил розовую вазу. Хотя ваза была страшная, как смертный грех в кружевах.
Розовую?
Изабо моргнула.
Девушка схватила её за руку.
— Не закрывайте глаза! Я слышала, если после удара закрыть глаза, можно умереть. Или уснуть. Или стать дурой. Не знаю точно, у нас в приюте все говорят разное, но вы лучше не проверяйте.
Приют.
Лестница.
Поместье.
Изабо попыталась поднять пальцы. Рука слушалась плохо. На запястье была не её тонкая современная цепочка, а бледная кожа, чужая, молодая, с маленькой царапиной возле большого пальца.
Она смотрела на эту руку и не понимала.
Нет.
Понимала.
Где-то глубоко, под болью, под страхом, под невозможностью говорить, уже поднималось ледяное знание.
Так не бывает.
Значит, бывает.
Она снова перевела взгляд на лестницу.
На сломанные перила.
На девчонку, которая продолжала что-то тараторить, пытаясь подсунуть ей под голову свернутую тряпку.
И в голове, среди шума, боли и ужаса, вспыхнула первая ясная мысль.
Совсем не благородная.
Совсем не возвышенная.
Очень её.
«Если это загробная жизнь… у них отвратительный сервис.»