Страница 70 из 109
— И именно поэтому завтра Селеста приедет официально с двумя дамами из благотворительного совета, мэтр Берар — с бумагами, а настоятельница Агнесса — с первым отчётом по ученикам. Вы, месье Деверо, будете присутствовать как эксперт по дороге и безопасности. Нанон будет делать лицо, от которого совесть сворачивается в трубочку. А Марта подаст дорожную кашу по-лавальерски.
Он смотрел на неё.
Потом вдруг рассмеялся.
Не потому что было смешно.
Потому что понял.
— Вы собираетесь утопить слух в свидетелях.
— В уважаемых свидетелях. Это важно.
— И в каше.
— Каша укрепляет моральное превосходство.
— Вы невозможны.
— Зато репутационно эффективна.
Он обошёл стол.
Не слишком близко.
Но ближе, чем раньше позволял себе без необходимости.
— Вы не обязаны всё время превращать удары в деловые мероприятия.
— Обязана.
— Почему?
Она посмотрела на письмо.
На красивый ядовитый почерк.
На его намёки.
На попытку снова посадить её в клетку — уже не розовую, а из слухов.
— Потому что если я позволю себе просто испугаться, он выиграет часть того, за чем пришёл.
Габриэль молчал.
Потом тихо сказал:
— Вы можете испугаться при мне.
Вот так.
Просто.
Без защиты.
Без «я всё решу».
Без мужского обещания сломать шею обидчику.
Вы можете испугаться при мне.
Изабо вдруг почувствовала, что это опаснее любого признания.
Потому что сила, которую предлагают не отнять, а выдержать рядом, всегда пугает сильнее.
Она отвернулась к окну.
— Не сейчас.
— Хорошо.
Он не подошёл.
Не коснулся.
Не стал настаивать.
И именно поэтому остался в комнате, даже когда ушёл.
Такие моменты не становились любовью сразу.
У Изабо на это не было ни времени, ни доверия, ни привычки.
Но они становились чем-то, что уже нельзя было вычеркнуть из тетради.
Нельзя записать в расход.
Нельзя перенести на потом.
Поместье росло.
Дети менялись.
Люсьенна научилась считать лучше, чем писать, и уже могла вести простую книгу дорожного стола. Она всё ещё болтала слишком много, но теперь иногда останавливалась сама и говорила:
— Это лишнее. Не записывать.
Жанно стал официальным учеником при Пьере и Жиле, хотя продолжал утверждать, что он «не ученик, а почти мастер, просто мир не готов». Он починил три окна, один замок, вывеску, ножку кровати, ведро без надежды и собственную привычку есть так быстро, будто кто-то сейчас отнимет миску. Последнее — не полностью. Но Марта уже не смотрела на него с болью каждый раз.
Софи пришла третьей.
Та самая девочка с ожогом.
Молчаливая.
Тонкая.
С лицом, на котором детство закончилось раньше, чем выросли руки.
Её взяли в прачечную и бельевую.
Мадлен сначала боялась, что девочка будет пугаться каждого распоряжения. Потом обнаружилось, что Софи видит пятна, дырки и неровные швы так, будто весь мир для неё состоит из следов, которые можно исправить.
— Она молчит, — сказала Мадлен Изабо через неделю, — но полотенце складывает как молитву.
— Это хорошо?
— Это лучше, чем хорошо. Это характер.
Мари, которая врала плохо, пришла четвёртой.
Через три дня Марта сказала:
— Она стащила яблоко.
Изабо посмотрела на Мари.
Та сразу расплакалась, потом соврала, что яблоко упало ей в карман, потом расплакалась сильнее, потому что поняла, насколько это глупо.
Изабо положила перед ней яблоко.
— Украла?
Мари кивнула.
— Почему?
— Хотела отнести брату.
— Брат в приюте?
Кивок.
— В следующий раз просишь. Если можно — дадим. Если нельзя — скажем почему. Украдёшь ещё раз — уйдёшь.
— Совсем?
— Да.
Мари рыдала так, будто её уже выгнали.
Марта ворчала потом весь вечер, что «дети нынче нервные, даже яблоко украсть толком не могут».
Через месяц Мари стала лучше всех чистить овощи и хуже всех скрывать, что гордится похвалой.
Этьен пришёл последним из первой пятёрки.
Пятнадцатилетний, злой, крепкий, с глазами, в которых уже жила привычка ударить первым. Пьер посмотрел на него и сказал:
— Этот либо будет работать, либо кого-нибудь прибьёт.
— Значит, дадим ему работу до того, как он выберет второе, — ответила Изабо.
Этьен сломал одну лопату.
Почти подрался с Жанно.
Трижды заявил, что не будет выполнять приказов женщин.
Марта поставила перед ним пустую миску и сказала:
— Тогда и суп у нас женский. Свободен.
Этьен подумал.
Суп победил идеологию.
Через две недели он таскал камни для дороги, будто лично хотел доказать всем камням, что они слабее.
Система работала.
Не гладко.
Не красиво.
Не без криков, слёз, грязи, сорванных уроков, разбитых мисок, украденных яблок, разбитого носа Жанно и одного случая, когда Люсьенна пыталась объяснить Софи сложение через фасоль, а Гаспар съел учебный материал.
Но работала.
И именно это всё сильнее злило де Валькура.
Он начал действовать тоньше.
Сначала торговец мукой внезапно потребовал оплату вперёд.
Потом кузнец сказал, что у него «нет времени» на обод для колеса.
Потом в городе отказались принимать заказ на известь без поручительства.
Потом Мишо начал рассказывать, что в поместье Лавальер «держат сирот как слуг».
Селеста привезла двух дам из фонда.
Они приехали с лицами благотворительных святых и глазами ревизоров.
Уехали с полными животами, тремя отчётами и выражением лёгкой растерянности.
Одна из них, мадам де Ришо, сухая женщина с профилем ножа для писем, сказала у двери:
— У вас необычный подход, мадемуазель Лавальер.
Изабо ответила:
— Необычно — это когда дети исчезают из документов. У меня всё записано.
Габриэль стоял за её плечом.
И молчал.
Но после отъезда дам сказал:
— Это была опасная фраза.
— Зато полезная.
— Вы нажили врага.
— Возможно.
— Мадам де Ришо влиятельна.
— И теперь знает, что я тоже умею читать документы.
Он посмотрел на неё.
— Иногда мне кажется, вы просыпаетесь утром и выбираете, кого сегодня раздражать.
— Неправда. Список обычно готов с вечера.
Он рассмеялся.
Селеста, слышавшая это, сказала: