Страница 69 из 109
— Если он не эксперт, то пусть уже станет. Всё равно работает.
Неофициально он занимался тем, ради чего появился.
Приютом.
Лораном Буше.
Дорогой к старой мельнице.
Трактирщиком Мишо.
Странными перевозками.
Детьми, которых «устраивали на обучение», а потом теряли в бумагах.
За три месяца исчезновений больше не случилось.
Не потому, что зло исчезло.
Потому что на него начали смотреть.
И спрашивать.
По именам.
Люсьенна стала первым официальным учеником хозяйственной службы при поместье Лавальер.
Документ оформляли через фонд тётки Селесты де Монбриан. Настоятельница Агнесса сначала писала вежливые письма, от которых пахло ладаном, осторожностью и страхом потерять контроль. Потом приехала сама.
Полная женщина в чёрном, с мягкими руками и глазами, слишком усталыми для той должности, где усталость часто превращается в жестокость.
Изабо ожидала ханжу.
Получила измученного администратора.
— Вы понимаете, мадемуазель, — сказала Агнесса, сидя в кабинете с чашкой настоя, — что если я начну отдавать вам детей на обучение, попечители потребуют отчёта?
— Прекрасно. Я тоже люблю отчёты.
— Они будут искать нарушения.
— Тогда оформим всё так, чтобы им пришлось искать с лупой и молитвой.
Агнесса впервые улыбнулась.
Габриэль, стоявший у окна, не сказал ни слова.
Но после отъезда настоятельницы произнёс:
— Она боится.
— Все боятся.
— Она не враг.
— Пока нет.
— Вы слишком быстро оставляете людям испытательный срок.
— А вы слишком быстро хотите записать их в свидетели защиты.
Он посмотрел на неё.
— Это упрёк?
— Это наблюдение.
— Неприятное.
— Значит, точное.
Такие разговоры между ними стали привычными.
Сначала — острыми.
Потом — необходимыми.
Габриэль приходил в кабинет с картами, заметками, сведениями от людей на дороге. Изабо раскладывала перед ним отчёты по дому, списки расходов, имена учеников, замечания Марты, аккуратные записи Мадлен и совершенно ужасные первые бухгалтерские попытки Люсьенны, где цифры уже стояли правильно, но буквы всё ещё выглядели так, будто шли через болото.
Они спорили.
О цене ночлега.
О том, можно ли брать второго мальчика из приюта, если первый ещё не закрепился.
О том, стоит ли отвечать на очередное письмо де Валькура сразу или дать ему настояться, как плохому уксусу.
О том, насколько опасно, что Селеста начала приезжать без предупреждения не раз в месяц, а каждый раз, когда ей «становилось скучно в городе среди людей, которые уступают мебели по выразительности».
О том, можно ли ставить у дороги знак крупнее.
О том, стоит ли пускать в дом торговца, который слишком интересовался количеством слуг.
О том, что делать с трактирщиком Мишо, который вдруг начал снижать цены и рассказывать всем, что в поместье Лавальер подают «аристократическую кашу для дураков».
— Аристократическая каша? — переспросила Марта, когда слух дошёл до кухни.
— Да.
— Это как?
— Не знаю, — сказала Изабо. — Но теперь я хочу поставить её в меню.
Габриэль тогда усмехнулся:
— Назло Мишо?
— В честь маркетинга.
— Чего?
— В честь того, что если враг бесплатно дал тебе название блюда, глупо им не воспользоваться.
Так появилась «каша дорожная по-лавальерски».
С яблоками, орехами и каплей мёда, когда мёд был.
Постояльцы смеялись.
Потом заказывали.
Мишо перестал смеяться через две недели.
Де Валькур тоже не молчал.
Он писал.
Регулярно.
Вежливо.
Заботливо.
В каждом письме сквозила всё менее скрываемая злость.
«Дорогая кузина, до меня дошли сведения о странной торговле у ваших ворот…»
«Дорогая Изабо, вы, безусловно, желаете добра этим несчастным детям, однако ваше положение не позволяет брать на себя ответственность…»
«Милая кузина, я был огорчён известием, что вы допустили в дом людей сомнительного происхождения…»
Изабо отвечала не на все.
На некоторые — официально.
На некоторые — через мэтра Берара.
На одно, особенно мерзкое, где Арман намекал, что «одинокой женщине следует особенно беречь репутацию при частых визитах месье Деверо», она написала ответ сама.
Габриэль застал её в кабинете в тот момент, когда она перечитывала готовый текст.
— Что-то серьёзное?
— Родственник беспокоится о моей добродетели.
Он застыл.
Очень ненадолго.
Но она заметила.
— Покажете?
— Нет.
— Почему?
— Потому что тогда вы начнёте выглядеть мрачно, говорить короткими фразами и предлагать совершенно непрактичные способы решения проблемы.
— Я не настолько предсказуем.
— Месье Деверо, если бы предсказуемость была лошадью, вы бы сейчас уже седлали её во дворе.
Он медленно подошёл к столу.
— Изабо.
Вот это было тоже новым.
Сначала он называл её исключительно «мадемуазель Лавальер».
Потом, в спорах, иногда «мадемуазель».
Потом однажды, когда Жанно сорвался с яблони, сломал ветку, но чудом не шею, Габриэль сказал:
— Изабо, он дышит. Смотрите на меня. Он дышит.
Она тогда не заметила сразу, как прозвучало имя.
Заметила вечером.
И запретить было поздно.
Теперь он произносил его редко.
Только когда разговор становился слишком серьёзным.
— Что он написал? — спросил Габриэль.
— Что людям свойственно говорить гадости, когда они теряют влияние.
— Изабо.
Она протянула ему письмо.
Он прочёл.
Лицо его не изменилось.
Именно это было худшим.
Никакой вспышки.
Никакого резкого жеста.
Только взгляд стал таким холодным, что огонь в камине словно отступил.
— Он угрожает вашей репутации.
— Он пытается.
— Это опасно.
— Всё опасно. Крыша была опасна. Лестница была опасна. Люсьенна с ведром в первый день была почти смертельна.
— Это не шутка.
— Я знаю.
Он положил письмо.
— Если он начнёт распространять слухи…
— Он уже начал.
— И?