Страница 68 из 109
Глава 10.
За три месяца поместье Лавальер научилось дышать так, будто всю предыдущую жизнь только притворялось развалиной.
Не сразу.
Разумеется, не сразу.
Старые дома, как и старые управляющие, не меняются от одного вдохновляющего распоряжения. Они сначала сопротивляются. Скрипят. Протекают в новом месте ровно тогда, когда ты с гордостью записала: «крыша — первый этап завершён». Выдают из кладовой мышиную династию, незаконно оккупировавшую мешок с овсом. Роняют карниз в восточном коридоре за три минуты до приезда человека, который должен был оценить первую комнату для проезжих. И, конечно, регулярно доказывают, что слово «временно» в ремонте означает: «Это останется с нами до тех пор, пока не рухнет окончательно или не станет семейной традицией».
Но дом всё равно менялся.
Сначала — почти незаметно.
Исчезли тяжёлые шторы из холла.
Свет вошёл в дом так решительно, будто давно стоял за дверью с претензией и теперь наконец получил законное право на проживание. Каменный пол отмыли до светлых прожилок. Стены ещё хранили трещины, но больше не выглядели заброшенными. Лестницу починили — не роскошно, зато крепко. Перила теперь держались так, что Изабо иногда останавливалась возле них, клала ладонь на дерево и с холодным удовлетворением говорила:
— Вот теперь можно падать только по личной глупости, а не по вине инфраструктуры.
Марта каждый раз крестилась.
Жанно каждый раз спрашивал:
— А если очень надо?
И каждый раз получал от Марты полотенцем по затылку.
Голубая комната стала первой.
Потом зелёная.
Потом маленькая жёлтая, где окно выходило на сад, а по утрам солнце ложилось на подушку так мягко, будто лично желало гостю проснуться не в трактире у старой мельницы, а среди людей, которые хоть немного уважают человеческую шею, чистую простыню и горячую воду.
На дверях пока не было номеров.
Изабо собиралась их ввести позже.
Мадлен возражала:
— У комнат всегда были названия.
— У гостиничных комнат должны быть номера.
— Номера — это для казармы.
— Названия — для романтиков, которые потом забывают, кого куда поселили.
— У нас память.
— У нас Люсьенна, которая однажды записала торговца Леруа в голубую комнату, а его собаку — в зелёную.
Люсьенна тогда возмущённо сказала:
— Собака первая туда вошла!
Мадлен посмотрела на Изабо с видом женщины, которой судьба дала неопровержимый довод.
В итоге сошлись на компромиссе: комнаты получили и номера, и названия. В тетради Изабо значилось: «№1 Голубая», «№2 Зелёная», «№3 Жёлтая». Мадлен называла их по-старому. Люсьенна — как придётся. Жанно однажды написал на черновой доске «Комната, где собака богаче меня», за что был отправлен переписывать слово «учёт» двадцать раз.
Дорожный стол у ворот, с которого всё началось, сначала выглядел почти смешно.
Доска на двух козлах.
Чистая ткань.
Корзина яблок.
Маленькие хлебцы Марты.
Кувшин воды.
Пучки сушёных трав.
И вывеска, на которой Жанно всё-таки умудрился в углу вырезать крошечное яблоко с зубами.
Изабо заметила только на второй день.
— Жанно.
— Это художественная подпись.
— Это угроза фруктом.
— Зато все смотрят.
Он был прав.
И это раздражало больше всего.
Люди действительно смотрели.
Сначала ехали мимо медленнее.
Потом останавливались «просто спросить дорогу».
Потом покупали хлеб.
Потом спрашивали, правда ли, что в поместье Лавальер теперь можно напоить лошадь и не быть обруганным трактирщиком Мишо за то, что конь дышит слишком дорого.
Потом Октав Леруа остановился на ночь.
Первый настоящий постоялец.
Торговец тканями и мелким товаром оказался круглым, разговорчивым, лысеющим мужчиной с глазами человека, который всю жизнь смотрел на людей через цены, но не потерял способности отличать честную цену от наглой. Он прибыл с хромой собачкой жены, которую действительно нёс на руках через грязь.
Мадлен сказала:
— Хороший человек.
Изабо ответила:
— Проверим по оплате.
Октав заплатил честно.
Утром он долго стоял в голубой комнате, вертел в руках яблоко из миски и сказал:
— Странно.
— Что именно? — спросила Изабо.
— Я ночевал не хуже, чем у барона Дюплесси. Только у барона перина мягче, а завтрак хуже.
Марта, услышав это, потом весь день ходила с лицом, которое пыталось быть строгим, но предательски светилось.
Через неделю приехали ещё двое.
Через две — первый семейный экипаж, застрявший на северном повороте и проклявший мельницу, погоду, колёса и, кажется, дальнюю ветвь французской монархии.
Через месяц о поместье Лавальер уже говорили.
Не как о доме, который вот-вот заберёт де Валькур.
Как о странном месте у дороги, где хозяйка говорит резко, кухня кормит честно, полотенца чистые, воду для лошадей дают без скандала, а у ворот можно купить хлеб с такой коркой, что за неё не стыдно перед Богом и зубами.
Зубы на вывеске, к огромному неудовольствию Изабо, стали местной легендой.
— Их надо убрать, — сказала она однажды, стоя у ворот.
Габриэль Деверо, который в тот день как раз вернулся с северной дороги, посмотрел на крошечное яблоко с зубами.
— Поздно.
— Что значит поздно?
— Два торговца вчера спрашивали, правда ли здесь тот самый дом с кусачим яблоком.
— Это кошмар.
— Это репутация.
— Репутация должна строиться на чистоте, безопасности и доверии.
— И на том, что люди запоминают.
Изабо посмотрела на него.
— Вы сейчас защищаете художественное преступление несовершеннолетнего работника?
— Я защищаю удачный знак.
— У вас опасно падают стандарты.
— Зато растёт посещаемость.
Она открыла рот.
Закрыла.
Потому что он был прав.
Опять.
Очень неприятная привычка для мужчины, которого и так было трудно полностью игнорировать.
За эти три месяца Габриэль тоже изменился.
Вернее, он перестал быть в доме чужим.
Формально он всё ещё оставался месье Деверо, экспертом по дорожной безопасности, человеком, который «по поручению владельцев гостиниц и постоялых дворов округа» оценивал маршрут и возможности нового остановочного дома. Эта легенда пережила первые две недели и постепенно обросла такими подробностями, что даже Марта, знавшая правду не целиком, но больше многих, однажды сказала: