Страница 52 из 109
Глава 8.
Глава 8
Письмо Селесте де Монбриан Изабо переписала четыре раза.
Не потому, что не знала, чего хочет.
С этим как раз было просто.
Она хотела денег.
Связей.
Имени.
Доступа к тем дверям, перед которыми её собственная фамилия сейчас вызывала либо жалость, либо любопытство, либо мягкое предвкушение чужой неудачи.
Проблема заключалась в том, что богатым скучающим аристократкам нельзя писать: «Мадемуазель, у меня течёт крыша, долг дышит в затылок, приютских детей, возможно, продают под видом устройства на работу, а вы, судя по уровню язвительности, достаточно умны, чтобы вложиться в хаос до того, как он станет модным».
Хотя, если быть честной, это было бы самым точным письмом.
Изабо сидела в кабинете с самого утра.
За окном лежал туманный, холодный день. Сад, ещё мокрый после вчерашнего дождя, казался выцветшим: серые ветви, тёмная земля, тусклая трава, бледные яблоки на дальних деревьях. В камине потрескивал огонь — не роскошь, а необходимость, потому что пальцы иначе коченели на пере. На столе стояла чашка настоя, давно остывшего до состояния лекарственного сожаления. Рядом лежали три испорченных варианта письма.
Первый получился слишком деловым.
Сухим.
Такой текст можно было отправить мэтру Берару, городскому совету или человеку, которому требовалось объяснить, почему нельзя хранить грязное бельё рядом с завтраком.
Селеста бы уснула на второй строке и проснулась только для того, чтобы презрительно сложить бумагу.
Второй вышел слишком острым.
В нём было столько скрытых уколов, что письмо больше напоминало дуэльную перчатку, сложенную в конверт. Селесте бы понравилось. Возможно, слишком. Она могла приехать исключительно ради развлечения, а Изабо сейчас нужен был не зритель.
Третий оказался почти честным.
И именно поэтому его пришлось отложить.
Честность — прекрасная вещь, если её подают вовремя, в нужной посуде и не выливают на собеседника как ведро из-под протекающей крыши.
Она взяла четвёртый лист.
Обмакнула перо.
Подумала о Селесте на рынке: тёмно-синее платье, светлые глаза, острый подбородок, фраза про герцогиню, которая ненавидела кузину. Подумала о Клариссе, которая в другом мире наверняка прочитала бы первые три письма, подняла одну бровь и сказала: «Дорогая, ты просишь деньги так, будто предлагаешь человеку подержать твою сумку. Сделай так, чтобы ей захотелось купить весь магазин».
Изабо тихо усмехнулась.
— Ладно, Кларисса. Попробуем не опозорить цех ядовитых женщин.
Она написала:
«Мадемуазель де Монбриан,
вы вчера заметили, что моему поместью, судя по всему, требуется помощь. Я должна вас поправить: поместью требуется не помощь, а умный свидетель, неприятный для глупцов.
Я готовлю старый дом Лавальеров к тому, чтобы он стал безопасным остановочным местом для проезжих людей, а позже — домом, где труд, чистота и честное слово будут стоить дороже позолоченной лжи. Проект, без сомнения, выглядит безрассудным, потому что в нём участвуют протекающая крыша, почти пустая кладовая, несколько упрямых слуг, одна слишком наблюдательная девочка из приюта и хозяйка, которую добрые родственники уже мысленно проводили в монастырь.
Именно поэтому, подозреваю, вам может стать интересно.
Если ваша скука ещё не нашла более достойного противника, приглашаю вас посетить поместье Лавальер. Обещать роскошь не буду. Обещаю честность, плохие занавески в стадии изгнания, хорошую кухарку, первый план будущего дела и разговор, в котором вам не придётся изображать вежливость дольше необходимого.
С уважением,
Изабо Лавальер».
Она перечитала.
Потом зачеркнула «плохие занавески» и написала «оскорбительные занавески».
Лучше.
Селеста оценит точность.
Дверь кабинета приоткрылась.
— Вы смеётесь одна, — сказала Люсьенна.
— Я работаю.
— Смеяться — это работа?
— В некоторых обстоятельствах — тяжелее мытья пола.
Девочка вошла, держа перед собой вторую карту дороги. Сегодня она выглядела почти прилично: волосы заплетены кое-как, но без вчерашней муки, платье старое, зато чистое, на носу ни сажи, ни подозрительных пятен. Это уже можно было считать маленькой победой цивилизации над привычками приюта.
— Я карту закончила.
— Давай.
Люсьенна положила лист на стол и сразу сцепила руки за спиной.
Вторая карта была лучше.
Не хорошая.
Но лучше.
Дорога уже не напоминала кишку с нервным расстройством. Мельница всё ещё выглядела болезненной птицей, но теперь хотя бы стояла на правильной стороне ручья. Приют был меньше, но обведён всё равно дважды. Поместье Лавальеров тоже стало скромнее, хотя Люсьенна упрямо нарисовала на нём лишнее окно и маленький флажок.
— Флажка у нас нет, — сказала Изабо.
— Пока.
— Ты опасно быстро усваиваешь дурные привычки руководителей: сначала нарисовать, потом заставить реальность соответствовать.
Люсьенна просияла.
— Значит, хорошо?
— Значит, лучше.
— Это у вас похвала?
— Почти парадная.
Девочка села напротив, стараясь не смотреть на письмо, но взгляд всё равно полз к нему, как кот к сметане.
— Это кому?
— Мадемуазель де Монбриан.
— Богатой?
— Очень.
— Которая похожа на вашу подругу?
Перо застыло над листом.
Изабо медленно подняла глаза.
Люсьенна тут же поняла, что сунула нос не в тот сундук.
— Я… ну… вы тогда на рынке так посмотрели.
Опять.
Эта девчонка замечала слишком многое.
Когда-нибудь это спасёт ей жизнь.
А пока регулярно подвергало опасности чужие нервы.
— Да, — сказала Изабо после паузы. — Немного похожа.
— Ваша подруга умерла?
Вопрос был тихим.
Не любопытным.
Скорее осторожным, как шаг по тонкому льду.
Изабо посмотрела на письмо, на тёмные чернила, на своё новое молодое запястье, на маленькую царапину возле большого пальца, которая уже почти зажила.
— Осталась очень далеко, — сказала она.
Это была почти правда.
Люсьенна кивнула так, будто поняла больше, чем ей сказали.
— Тогда, может, эта будет не вместо.
Изабо молчала.
Девочка добавила уже совсем тихо:
— А рядом.
В кабинете стало слишком тепло.
Или это камин наконец решил, что хватит изображать символ бедности и можно выполнять прямую обязанность.