Страница 48 из 109
Габриэль без спора пошёл к умывальнику у кухни.
Пьер тоже.
Жиль уже давно привык.
Люсьенна прошептала Изабо:
— Она и его гоняет.
— Марта признаёт только две власти: печь и чистые руки.
— А вас?
— Меня она временно терпит как источник беспорядка с правом подписи.
Вечернее совещание устроили в кабинете.
Не в кухне.
Изабо решила, что если они действительно собираются превращать дом в работающую систему, пора разделять еду, работу и разговоры о людях, которые могут быть опасны. Марта ворчала, что «в кабинете холодно», но принесла горячий настой. Мадлен принесла чистое полотно на стол, потому что «бумаги не должны лежать прямо на старой пыли, даже если бумаги неприятные». Жанно пришёл без приглашения, но с уже почти вымытыми руками, за что получил место у двери и строгий запрет кусать политику.
На столе лежали:
карта Габриэля;
карта Люсьенны;
пуговица;
копия расписки о пропавших мальчиках;
письмо Армана;
список работ по голубой комнате;
и отдельный лист с заголовком «Доходы».
Последний выглядел самым голодным.
Изабо смотрела на него с неприязнью.
— Итак, — сказала она. — У нас есть три линии. Первая — дом. Вторая — дорога. Третья — приют. Они связаны через де Валькура.
— И через деньги, — добавил Габриэль.
— Всё неприятное рано или поздно связано через деньги.
Марта сказала:
— Не всё.
Изабо посмотрела на неё.
Кухарка поджала губы.
— Иногда через глупость.
— Верно. Исправляю: через деньги, глупость или родственников. В особо тяжёлых случаях — сразу через всё.
Люсьенна заулыбалась.
Габриэль сидел справа от неё. Слишком близко для человека, который ещё вчера был подозрительным гостем, и слишком далеко для человека, которому она уже готова была доверять. Удобное расстояние. Рабочее. Безопасное. Раздражающее.
— По дому, — продолжила Изабо. — Голубая комната будет готова через два дня?
Мадлен кивнула.
— Если Жанно закончит окно и Пьер принесёт сухую доску.
Жанно фыркнул.
— Я закончу.
— Без сажи на белье, — сказала Мадлен.
— Сажа сама.
— Сажа, как и мука, выбирает плохую компанию, — сказала Изабо.
Люсьенна сделала вид, что не слышит.
— Первая комната даст нам не доход, а пробу, — сказала Изабо. — Мы должны понять, сколько стоит ночь, сколько уходит еды, свечей, дров, воды и сил. Пока никаких постоянных гостей. Только проверенный проезжий. Лучше торговец или человек по рекомендации.
— Ренье может привести, — сказал Пьер.
Все посмотрели на Габриэля.
Он спокойно выдержал.
— Могу.
— Кого? — спросила Изабо.
— Есть один человек. Торговец тканями и мелким товаром. Часто ездит между городом и северными деревнями. Не любит трактир у мельницы. Платит честно, если с ним честны. Болтлив, но не глуп.
— Имя?
— Октав Леруа.
Мадлен задумалась.
— Леруа… это тот, у кого жена с хромой собачкой?
Габриэль моргнул.
— Да.
— Хороший человек. Собачку на руках носит, когда грязь.
Марта кивнула.
— У его жены хороший вкус на нитки.
Изабо записала.
— Прекрасно. Первый потенциальный постоялец выбран по собачке и ниткам. Я видела хуже бизнес-обоснования.
Габриэль тихо сказал:
— Если он останется доволен, о вас узнают правильные люди.
— Если останется недоволен, тоже.
— Поэтому он должен остаться доволен.
— Как приятно, когда мужчина формулирует очевидное с таким суровым лицом.
Габриэль посмотрел на неё.
— Я могу улыбаться, если это улучшит качество вывода.
— Не надо. Люди испугаются внезапной перемены погоды.
Люсьенна закашлялась.
Марта уставилась в чашку.
Пьер посмотрел в потолок.
Жанно громко шепнул:
— Они опять дерутся словами.
Мадлен так же громко шепнула:
— Тихо. Это полезно.
Габриэль опустил глаза, но Изабо успела заметить: ему нравилось.
Не она.
Нет.
Пока не она.
Ему нравился сам поединок. Быстрый обмен фразами, где никто не просит снисхождения, не обижается ради власти, не играет в слабость и силу по привычным правилам. Он привык, что его рост, суровость, молчание и служба в тени заставляют людей либо осторожничать, либо врать. А она говорила так, будто у него не было ни роста, ни тайной миссии, ни опасности за плечами. Только фраза, на которую можно ответить лучше или хуже.
Это было начало.
Не романтики.
Нет.
Романтика в доме с протекающей крышей и детьми из приюта была бы непозволительной роскошью.
Но интерес — уже ходил рядом.
Как кот, который делает вид, что случайно оказался на кухне.
— По дороге, — сказала Изабо, возвращая разговор в рабочее русло. — Что нужно сделать в первую очередь?
Габриэль развернул карту.
— Северный поворот укрепить ветками и камнем. Не капитально. Временно. Но до первых морозов хватит. У старой ивы нужно расчистить кусты, чтобы там нельзя было стоять незаметно. У мостика поставить знак, что дальше частная дорога к поместью Лавальер.
— Знак? — переспросил Жиль.
— Да.
— У нас нет.
— Сделаем, — сказал Жанно.
Все снова посмотрели на него.
Он пожал плечами.
— Доска есть. Уголь есть. Писать я плохо умею, но Люсьенна тоже.
— Спасибо! — возмутилась Люсьенна.
— Что? Правда.
— Знак должен быть приличным, — сказала Мадлен.
— Знак должен быть видным, — возразил Жанно.
— И без зубов, — добавила Изабо.
Мальчик обиделся.
— Один раз предложил…
— И останешься в истории как автор зубастой вывески.
Габриэль постучал пальцем по карте.
— Знак важен. Он обозначит, что дорога не заброшена. Что у дома есть хозяин. Что движение замечают.
Изабо кивнула.
— Согласна. Пишем: «Поместье Лавальер. Частная дорога. Проезд к дому». Ни просьбы. Ни угрозы. Просто факт.
— Можно добавить: «Постоялый двор готовится к открытию», — сказал Пьер.
Марта фыркнула.
— Один человек в голубой комнате — уже двор?
— Нет, — сказала Изабо. — Но слово «готовится» многое прощает.
Габриэль посмотрел на неё с одобрением.
— Хорошо. Это даст слух.
— Правильный слух, — сказала она. — Не «Лавальер сошла с ума и моет шторы», а «Лавальер готовит место для проезжих». Первое тоже правда, но менее выгодная.
Марта подняла палец.
— Шторы ещё не все вымыты.