Страница 46 из 109
Похвала от мужчин, которые хотят понравиться, обычно пахнет сахаром и самолюбием. Похвала от тех, кто наблюдает профессионально, похожа на неожиданный свет в тёмном коридоре: ничего не меняет в стенах, но сразу видно, где трещины.
— Тогда проследите, чтобы дорога тоже захотела двигаться в нашу сторону, — сказала она суше, чем собиралась.
Габриэль улыбнулся глазами.
Опять.
— Попробую.
Они выехали втроём: Габриэль, Жиль и Пьер. Не в карете — на телеге. Изабо настояла.
— Если будущий маршрут для постояльцев не выдерживает телегу, он не выдержит и приличную карету, — сказала она.
— Будущим постояльцам не стоит показывать эту телегу, — заметил Габриэль.
— Вы становитесь снобом?
— Я становлюсь человеком, который думает о впечатлении.
— Опасная привычка. Главное — не начать думать о впечатлении раньше безопасности.
— Именно поэтому телега.
— Видите, мы уже почти согласны. Тревожный знак.
Пьер сел сзади, бурча, что «согласие между господами редко предвещает добро для людей с лопатами». Жиль взял поводья. Габриэль устроился рядом. Телега скрипнула, качнулась, подумала о вечном и покатилась к воротам.
Изабо стояла у крыльца и смотрела им вслед.
Северный поворот.
Мельница.
Дорога.
Трактир.
Люди де Валькура.
Габриэль будет смотреть на колеи, мостики, места засад, расстояния, уклоны, видимость с дороги. Он будет думать как человек, который привык оценивать опасность не по словам, а по ландшафту.
Это было полезно.
Очень.
И всё равно часть её хотела поехать самой.
Не потому, что не доверяла.
Потому что доверять вообще было роскошью, которую она не планировала включать в бюджет.
— Вы на него смотрите, — сказала Люсьенна рядом.
Изабо медленно повернула голову.
Девочка держала лист для карты и пыталась сделать лицо невинного ангела, у которого от природы слишком острый нос для таких представлений.
— Я смотрю на телегу.
— Она уехала вместе с ним.
— Какое трагическое совпадение.
— Он вам нравится?
Вопрос был задан с такой подростковой прямотой, что Изабо на секунду вспомнила Клариссу. Та тоже умела влезть пальцем в душу, потом посмотреть на результат и сказать: «Что? Я просто уточнила».
— Люсьенна, — сказала она, — если ты хочешь дожить до того возраста, когда такие вопросы задают с бокалом вина и меньшим риском получить тряпку, выбирай формулировки осторожнее.
Девочка распахнула глаза.
— То есть нравится?
— То есть у тебя карта не нарисована.
— Значит, нравится.
— Значит, у тебя появится дополнительная строка для письма.
Люсьенна мгновенно помрачнела.
— Это нечестно.
— Это педагогика.
— Вы используете обучение как наказание.
— А ты любопытство как оружие.
— У вас лучше получается.
— Потому что я старше.
Люсьенна фыркнула и всё-таки села на ступеньку с листом, карандашом и видом мученицы картографической науки.
Изабо вернулась в дом.
Работа не ждала.
Голубая комната требовала ещё слишком многого. Кровать нужно было собрать заново, потому что Жанно обнаружил, что одна ножка держится «на честном слове и паучьей вере». Мадлен заявила, что честное слово у мебели бывает только до первого толстого гостя. Марта вынесла из кладовой старый мешочек с лавандой, Изабо понюхала и сказала, что если они хотят принимать людей, а не мумифицировать их заживо, лаванду стоит использовать умеренно. Мадлен обиделась не за лаванду, а за слово «мумифицировать», которого не поняла, но почувствовала в нём неуважение к приличным травам.
В итоге решили смешать лаванду с сухой мятой и розмарином.
— Мята бодрит, — сказала Марта.
— Розмарин чистит воздух, — добавила Мадлен.
— А лаванда будет вести себя скромно, — заключила Изабо.
Жанно, лежавший под кроватью, сказал оттуда:
— Если травы начнут вести себя, я уйду.
— Не переживай, — сказала Изабо. — Пока в этом доме ведут себя только списки. И то не всегда.
Люсьенна прибежала через час с первой картой.
Карта действительно была плохая.
Мельница напоминала дохлую курицу.
Дорога — кишку с нервным расстройством.
Поместье Лавальеров было нарисовано огромным, с башнями, которых у него никогда не было, и подписью «наш дом», где буквы плясали так самоуверенно, будто сами гордились тем, что выжили на бумаге.
Изабо долго смотрела на лист.
Люсьенна стояла рядом, сжав руки.
— Плохо?
— Очень.
Девочка сразу сникла.
— Но полезно.
Люсьенна подняла глаза.
— Правда?
— Да. Здесь видно, что для тебя важно. Дом слишком большой. Приют маленький, но ты обвела его два раза. Мельница страшная, значит, ты её не любишь. Дорога к северному повороту шире, чем к городу, значит, ты чаще ходила там или больше боялась.
Девочка смотрела на неё так, будто карта внезапно начала говорить.
— Я… я не думала.
— Вот теперь думай.
Изабо положила рядом чистый лист.
— Вторая карта. Теперь не как помнишь сердцем, а как видишь ногами. Сколько шагов от ворот до поворота? Где грязь глубже? Где кусты? Где можно увидеть человека раньше, чем он увидит тебя?
Люсьенна медленно села.
— Это трудно.
— Полезные вещи часто так себя ведут.
— А если я ошибусь?
— Ошибёшься. Потом исправишь.
— А если из-за меня кто-то…
Она не договорила.
Вот оно.
Вчерашний разговор о пропавших детях всё ещё сидел в ней, как заноза. Симон. Поль. Мартен. И все остальные, чьи имена пока не появились.
Изабо села рядом.
Не напротив.
Рядом.
— Слушай внимательно. Ты не отвечаешь за взрослых, которые делают зло. Ты не отвечаешь за то, что случилось до тебя. Ты отвечаешь только за свою работу сейчас. Плохо нарисованная карта — не преступление. Самовольный побег за сведениями после запрета — уже глупость. Мы боремся с глупостью. Зло пока подождёт в очереди.
Люсьенна шмыгнула носом.
— Вы всё делаете таким… будто можно.
— Что можно?
— Всё. Даже страшное.
Изабо посмотрела на мокрое окно, за которым двор жил новым беспорядком.
— Нет. Не всё. Но больше, чем кажется, когда сидишь и боишься.
Люсьенна кивнула.
Потом взяла карандаш.
— А можно дом всё равно оставить большим?
— На рабочей карте — нет.
— А на другой?
Изабо почти улыбнулась.
— На другой можно.