Страница 45 из 109
Глава 7.
Глава 7
Габриэль Ренье начал работу с дороги.
Не с приюта.
Не с де Валькура.
Не с таинственных расписок, пропавших детей и людей, которые слишком часто появлялись там, где порядочным людям лучше бы не появляться вовсе.
С дороги.
И это Изабо не понравилось.
Вернее, не так.
Ей не понравилось, что это было правильно.
Она вообще с подозрением относилась к мужчинам, которые в сложной ситуации выбирали не эффектное действие, а скучное основание. В прежней жизни такие встречались редко. Обычно мужчины, особенно владельцы убыточных отелей, любили начинать с фасада. Перекрасить вывеску. Купить новые кресла в холл. Запустить рекламную кампанию с фразой «новая философия гостеприимства», когда старая философия заключалась в том, что полотенца исчезали быстрее гостей, а управляющий считал график уборки видом личного оскорбления.
Габриэль с утра попросил карту.
Потом Жиля.
Потом Пьера.
Потом старую мерную цепь, которой давно никто не пользовался, потому что, как сказала Мадлен, «после смерти господина все начали мерить на глаз, а глаз у бедности всегда врёт в сторону терпения».
Эта фраза была настолько хороша, что Изабо записала её на полях тетради.
Потом Габриэль вышел во двор, посмотрел на липовую аллею, на размытую колею за воротами, на телегу, которую Жиль и Пьер вчера довели до состояния «пока не позорит род», и сказал:
— Сначала северный поворот.
— Почему не трактир у мельницы? — спросила Изабо.
— Потому что до трактира ещё надо доехать.
— Разумно. Неприятно, но разумно.
— Вы предпочитаете приятную глупость?
— Только если она хорошо сервирована и недолго длится.
Люсьенна, стоявшая рядом с ведром, тряпкой и выражением лица человека, которого заставили мыть окна именно в тот день, когда происходило всё интересное, тут же подняла голову:
— Можно я с вами?
— Нет, — одновременно сказали Изабо, Марта и Габриэль.
Девочка возмущённо раскрыла рот.
— Вы сговорились!
— Это называется редкий случай общественного согласия, — сказала Изабо. — Наслаждайся, он недолговечен.
— Но я знаю дорогу!
— Именно поэтому останешься здесь и нарисуешь её.
Люсьенна застыла.
— Что?
Изабо протянула ей лист грубой бумаги и угольный карандаш.
— Нарисуешь дорогу от поместья до города. Как помнишь. Где поворот. Где канава. Где мостик. Где можно спрятаться. Где виден приют. Где мельница. Где встречаются люди де Валькура.
Габриэль повернул голову.
Медленно.
— Вы учите её составлять карту?
— Я учу её быть полезной без риска попасть в канаву, быть пойманной или начать геройствовать до обеда.
Люсьенна прижала лист к груди.
— Я умею рисовать плохо.
— Прекрасно. Мне нужна не красота, а правда.
Жанно, сидевший на ступеньках с куском хлеба и новым заданием разобрать старую оконную щеколду, тут же сказал:
— Она мельницу всегда рисует как дохлую курицу.
— А ты людей рисуешь как палки с глазами! — вспыхнула Люсьенна.
— Люди часто такие и есть.
— Дети, — сказала Изабо.
Оба замолчали.
Не потому что испугались.
Потому что уже знали: когда мадемуазель Лавальер говорит тихо и без уточнений, дальше лучше не проверять судьбу на прочность.
Марта вышла на крыльцо с узелком еды для Жиля и Пьера.
Потом посмотрела на Габриэля.
Пауза.
— Вы тоже будете есть? — спросила она так, будто от ответа зависела нравственная оценка его рода до четвёртого колена.
— Если вы позволите.
— Позволю, если будете работать, а не только смотреть.
— Я буду работать.
— Тогда вот.
Она вручила ему кусок хлеба, сыр, яблоко и завернутый в ткань ломоть холодного мяса.
Изабо подняла бровь.
— Марта.
— Что?
— Мясо?
— Он высокий. Если упадёт от голода, поднимать будем все.
Габриэль посмотрел на узелок, потом на Марту.
— Я постараюсь не злоупотреблять вашим доверием.
— Лучше постарайтесь не падать.
— Это тоже.
Изабо отвернулась, потому что в уголках губ появилось совершенно лишнее движение.
Марта, похоже, решила, что рыжий великан, во-первых, не хамит, во-вторых, ест без капризов, в-третьих, способен носить канделябры и не пачкать пол плащом. Для Марты это уже была почти характеристика святого, хотя она бы скорее дала ему щётку, чем нимб.
Габриэль заметил её попытку не улыбнуться.
Конечно заметил.
Он вообще замечал слишком многое для спокойной жизни.
— Вы довольны, мадемуазель Лавальер?
— Я? С чего бы?
— Похоже, мне позволили занять промежуточное положение между подозрительным гостем и полезной мебелью.
— Не обольщайтесь. До мебели вам ещё надо доказать устойчивость.
— А до гостя?
— Гости платят.
Он чуть наклонил голову.
— Чем?
— Для начала — сведениями о дороге.
— Жёсткая хозяйка.
— У нас заведение с характером.
— И ведрами.
— Ведра — временная концепция.
Люсьенна хихикнула.
Марта сказала:
— Если концепция опять наполнится, кто-то её вынесет.
Люсьенна сразу стала серьёзной.
Во двор вышла Мадлен. В руках она держала маленькую подушку в старой наволочке, сшитой из грубого, но чистого полотна.
— Для голубой комнаты, — сказала она Изабо. — Старая, но пух хороший. Я перебрала.
— Спасибо.
Мадлен осторожно провела ладонью по ткани.
— Если постоялец будет, надо ещё грелку найти. Ночью там холодно.
— Найдём.
— И занавеску.
Изабо закрыла глаза.
— Только не розовую.
— Нет, — сказала Мадлен с тихим достоинством. — Я же не враг дому.
Жанно подавился хлебом.
Люсьенна прыснула.
Габриэль посмотрел на Изабо так, будто хотел что-то сказать, но благоразумно решил сохранить жизнь.
— Месье Ренье, — сказала она, заметив этот взгляд, — если у вас есть комментарий о занавесках, сделайте его сейчас. Потом я буду занята дорогой.
— Я хотел сказать, что дом постепенно обретает систему.
— Лестная замена слову «хаос».
— Нет. Хаос движется во все стороны. У вас всё движется в одну.
Пауза.
Вот так.
Без шутки.
Без насмешки.
Он сказал это спокойно, как факт, и Изабо вдруг стало неуютно.