Страница 40 из 109
— Дети часто верят первому взрослому, который не ударил и накормил. Это не доверие. Это голод, одетый в надежду.
Улыбка исчезла с его лица.
— Вы очень трезво смотрите на добрые дела.
— Добрые дела без трезвости превращаются в красивые катастрофы.
Он взял второй канделябр.
— Тогда зачем вы берёте приютских?
— Потому что у меня есть работа. У них — руки. У нас у всех — мало шансов по отдельности.
— И всё?
Она посмотрела на розовую ширму с пастушками.
На облезший сундук.
На пыль, где кто-то маленький оставил следы пальцев.
На будущий дом, который должен был стать не милостыней, а системой.
— Нет, — сказала она. — Не всё. Но остальное слишком легко испортить красивыми словами.
Габриэль помолчал.
Потом кивнул.
Без насмешки.
Это было опаснее улыбки.
Потому что с насмешкой можно фехтовать.
А уважение, если оно появляется слишком рано, сбивает ритм.
— Мадемуазель!
Голос Люсьенны сорвался с конца коридора.
Теперь не любопытный.
Тревожный.
Изабо сразу вышла из кладовой.
Люсьенна стояла у окна холла, прижавшись лбом к стеклу.
— Карета, — сказала она. — На дороге.
Марта вышла из кухни.
Жиль поднялся с крыльца.
Пьер замер во дворе.
Даже Жанно перестал ковырять замок.
Изабо подошла к окну.
По липовой аллее действительно ехала карета.
Не старая, как их.
Новая.
Тёмная.
Лакированная.
С гербом на дверце.
Валькур не стал ждать несколько дней.
Разумеется.
Люди, которые любят контролировать, редко умеют терпеть неопределённость.
Карета двигалась медленно, но уверенно. За ней ехал всадник. Ещё один сидел рядом с кучером. Лошади хорошие. Сбруя блестит. Колёса не жалуются на жизнь.
Внутри у Изабо стало очень спокойно.
Вот это она знала.
Момент перед проверкой.
Перед конфликтом.
Перед разговором, в котором второй человек уверен, что уже победил, потому что у него больше денег, связей и права говорить снисходительно.
В прежней жизни она такие моменты почти любила.
Они очищали воздух.
— Люсьенна, — сказала она.
— Да?
— Тряпку убрать. Стремянку в сторону. Жанно — в кухню.
— Почему я? — возмутился мальчик.
— Потому что если дядюшка увидит тебя первым, он решит, что дом уже перешёл к уличной республике.
Жанно нахмурился.
— Это плохо?
— Пока преждевременно.
Марта быстро пошла к кухне.
— Я поставлю воду.
— Нет, — сказала Изабо.
Марта остановилась.
— Как нет?
— Не будем изображать радостный приём. Вода — если попросит. Чай — если заслужит. Суп — только через мой труп или вашу личную милость, и я надеюсь, вы будете благоразумны.
Марта медленно улыбнулась.
— Поняла.
Жиль вошёл в холл, снял шляпу и встал у стены. Не слуга, прячущийся в тени. Человек дома.
Пьер остался во дворе, делая вид, что проверяет колесо телеги, хотя на самом деле смотрел на подъезжающую карету так, будто готов был при необходимости чинить ею забор.
Мадлен появилась у лестницы с бельём в руках.
Изабо посмотрела на неё.
— Голубая комната?
— Постель разобрана. Окно открыто. Пыль выметена. Ещё не готова.
— Прекрасно.
— Прекрасно?
— Он увидит, что работа идёт. Не картинку. Процесс.
Мадлен кивнула и неожиданно осталась у лестницы.
Габриэль вышел из кладовой с двумя канделябрами в руках.
Люсьенна уставилась на него.
— Вы будете стоять с епископами?
Он посмотрел на канделябры.
Потом на Изабо.
— Видимо, это испортит драму.
— Наоборот, — сказала Изабо. — Это придаёт сцене религиозно-хозяйственный оттенок.
— Куда их?
— В кабинет. И оставайтесь там.
— Вы хотите скрыть меня?
— Я хочу не дарить де Валькуру все сюрпризы сразу. Вы у нас пока не гость, не союзник и не мебель. Сложное положение. Побудьте в кабинете.
— А если я понадоблюсь?
— Я громко уроню кого-нибудь с лестницы.
Габриэль посмотрел на неё.
— Не себя.
— Постараюсь выбрать другого.
Он ушёл в кабинет.
Люсьенна прошептала:
— Он смеялся глазами.
— Очень поэтичное наблюдение. Потом запишешь.
— Я плохо пишу.
— Значит, будет коротко: «рыжий смеялся глазами».
Девочка покраснела.
— Я не так сказала!
— Уже поздно. История запомнила.
Карета остановилась у крыльца.
Дом будто вдохнул.
Даже ведро в холле перестало капать на секунду — возможно, из уважения к театральности момента.
Кучер спрыгнул, открыл дверцу.
Первой из кареты вышла трость.
Не человек.
Именно трость.
Чёрная, с серебряным набалдашником, она коснулась мокрой земли так, будто проверяла, достаточно ли мир достоин.
Потом появился Арман де Валькур.
Изабо впервые увидела дядюшку.
И сразу поняла: письмо не лгало.
Не в словах — в почерке.
Этот человек весь был написан тем же красивым, уверенным, слишком гладким почерком.
Лет пятидесяти пяти. Может, больше, но ухоженность старалась спорить с возрастом и пока не проигрывала окончательно. Высокий, сухой, очень прямой. Лицо узкое, бледное, с тонкими губами и аккуратной седой бородкой. Парик безупречный. Камзол тёмно-сливовый, дорогой, но не кричащий. Кружева на манжетах тонкие. Перчатки светлые. На пальце — кольцо с печаткой.
Он выглядел как человек, который никогда не повышает голос.
Потому что за него повышают ставки, долги и давление.
Изабо такие типажи знала.
В XXI веке они сидели в советах директоров, говорили «мы заботимся о будущем компании» и увольняли триста человек через письмо с фразой «оптимизация внутренних процессов».
В XVII или XVIII веке они, видимо, предлагали монастырь.
Арман поднял глаза к фасаду.
Осмотрел крыльцо, ведро под карнизом, Пьера у телеги, Жиля в холле, мокрую ступеньку, кривую ставню.
И улыбнулся.
Мягко.
Печально.
Почти ласково.
Хищники часто так улыбаются траве перед тем, как по ней пройти.
— Дорогая Изабо.
Она стояла в дверях.
Спина прямая.
Серое платье без бантиков.
Волосы убраны.
Лицо спокойное.
— Месье де Валькур.
Улыбка дрогнула едва заметно.
Не «дядюшка».
Не «дорогой кузен».
Прекрасно.
Первый маленький нож вошёл.