Страница 39 из 109
— А если гость бедный?
— Бедный гость тоже имеет позвоночник и право не чувствовать себя мешком картофеля.
Жанно кивнул так, будто получил новую важную меру цивилизации.
Пьер почесал затылок.
— А дрова можно.
— Дрова можно. Дрова обычно не жалуются на репутацию.
Изабо спустилась со ступеней и обошла телегу. Колёса, конечно, были далеки от идеала, но уже не выглядели как четыре разных мнения о смерти. Новый штырь Жиль заменил старым железом из сарая, ремень подлатал кожей, которую нашли в кладовой, а один борт Пьер укрепил так, что телега приобрела выражение бедности, но не безнадёжности.
— Хорошо, — сказала Изабо.
Жиль чуть выпрямился.
Пьер отвёл взгляд.
Слово было простое.
Но в этом доме, где людей слишком долго не благодарили за работу как за работу, оно падало на землю тяжелее монеты.
— Следующий пункт, — продолжила она. — Голубая комната.
— Там Мадлен командует, — сказал Жанно. — Я туда не пойду.
— Почему?
— Она сказала, если я ещё раз внесу сажу, она меня зашторит.
— Что значит «зашторит»?
— Не знаю. Но страшно.
Изабо поднялась обратно в дом с почти хорошим настроением.
Разумеется, это было ошибкой.
Потому что в холле её ждал Габриэль Ренье.
Он вошёл без плаща, но с дорожной тростью в руке и влажными волосами, в которых медь казалась темнее. На нём был тёмно-коричневый камзол, простой, но дорогой в той степени, в какой дорогие вещи стараются не кричать о цене. Сапоги чистые. Почти. Видимо, он успел воспользоваться крыльцом, тряпкой и, возможно, инстинктом самосохранения после вчерашнего знакомства с Мартой.
Люсьенна уже стояла внизу стремянки, притворяясь, что мыла раму не для того, чтобы рассмотреть гостя, а исключительно по долгу службы.
Марта выглянула из кухни.
Оценила сапоги.
Одобрила молчанием.
Габриэль поклонился.
— Мадемуазель Лавальер.
— Месье Ренье. Вы рано.
— Я решил приехать до де Валькура.
— Чтобы помочь?
— Чтобы наблюдать.
— Как удобно. Самая безопасная форма участия.
Он не улыбнулся.
— Иногда наблюдение спасает жизнь.
— Иногда оно заменяет действие тем, кто боится испачкать перчатки.
Люсьенна втянула воздух.
Жанно за её спиной прошептал:
— Ого.
Габриэль посмотрел на Изабо долго, внимательно.
Потом медленно снял перчатки.
Простые кожаные.
Не светские.
Рабочие.
— Что нужно перенести?
Изабо на секунду замолчала.
Неприятно.
Она любила выигрывать словесные обмены чисто, красиво и желательно так, чтобы собеседник понял поражение на полшага позже.
А этот рыжий великан взял и ответил действием.
Без обиды.
Без речи о мужском достоинстве.
Без фразы «вы неправильно меня поняли».
Просто снял перчатки.
Раздражает.
— В западной кладовой два посеребрённых канделябра, — сказала она. — Мадлен называет их худыми епископами. Их нужно вынести в кабинет для оценки. Осторожно. Они не виноваты, что уродливы.
— Я постараюсь уважать их страдания.
— Уже прогресс.
Он прошёл мимо неё к коридору.
Люсьенна проводила его взглядом, потом шепнула:
— Он правда огромный.
— Люсьенна.
— Я тихо.
— Ты тихо громко.
Жанно прищурился.
— А он кто?
— Гость.
— Опять гость? У нас гостиница уже открылась?
Изабо посмотрела на него.
— Когда откроется, я поставлю тебя отвечать за вывеску «Не кусать постояльцев».
— Я не умею красиво писать.
— Значит, будет честная вывеска.
Жанно задумался.
— Можно с рисунком зубов?
— Нет.
Из западной кладовой вскоре донёсся низкий голос Габриэля:
— Мадемуазель Лавальер.
— Да?
— Здесь не два епископа.
Изабо пошла туда.
Кладовая находилась в боковом коридоре, куда солнце не заглядывало, видимо, из чувства самоуважения. Дверь была тяжёлая, петли скрипели. Внутри пахло пылью, старой тканью, свечным воском, мышами и забытыми решениями. Под стенами стояли сундуки, сломанные стулья, свёрнутые ковры, коробки с посудой, две ширмы, одна из которых действительно была с розовыми пастушками и при одном взгляде вызывала желание извиниться перед сельским хозяйством.
Габриэль стоял у дальнего стеллажа.
В руках он держал канделябр.
Высокий.
Тонкий.
С нелепо вытянутой ножкой и двумя изогнутыми рожками.
Похож на худого епископа.
Мадлен была гением описания.
— А второй? — спросила Изабо.
Габриэль кивнул на полку.
Там стояли ещё три.
— Целый собор, — сказала Изабо.
— Похоже, да.
— Продадим весь духовный совет.
Он посмотрел на канделябр.
— Посеребрение слабое. Но работа хорошая.
— Вы разбираетесь?
— Немного.
— В канделябрах или епископах?
— В вещах, которые люди прячут, когда не знают, нужны ли они им.
Она повернулась к нему.
— Как поэтично для человека, который утверждает, что просто наблюдает.
— Я не утверждал «просто».
— Вы это подразумевали.
— Вы часто спорите с тем, что человек ещё не сказал?
— Только когда он говорит слишком медленно.
Он наконец улыбнулся.
И снова это раздражающее изменение лица.
С сурового на почти живое.
— Вам говорили, что вы нетерпеливы?
— Постоянно. Обычно люди, которые двигались слишком медленно.
— Возможно, они берегли силы.
— Возможно, они берегли привычку быть бесполезными.
Габриэль поставил канделябр на сундук.
— Вы делите людей на полезных и бесполезных?
— Нет. На тех, кто хочет учиться, и тех, кто хочет оправдываться.
— А если человек устал?
— Тогда он отдыхает. Потом снова выбирает.
— Жёстко.
— Честно.
Он посмотрел на неё иначе.
Серьёзно.
— Честность тоже бывает жестокой.
— Ложь бывает мягкой, месье Ренье. От этого в ней легче задохнуться.
В кладовой стало тихо.
За дверью Люсьенна шепнула Жанно:
— Они дерутся?
Жанно ответил:
— Пока словами.
— Жаль.
Изабо закрыла глаза.
— Люсьенна, если ты подслушиваешь, хотя бы дыши тише.
За дверью мгновенно стало подозрительно тихо.
Габриэль тихо сказал:
— Вы хорошо с ними управляетесь.
— Я пока не управляюсь. Я пытаюсь не дать им разрушить дом быстрее крыши.
— Они вам верят.