Страница 38 из 109
Глава 6.
Глава 6
К приезду Армана де Валькура дом Лавальеров готовился так, будто ожидал не родственника, а санитарную проверку с наследственным правом на чужую недвижимость.
Изабо с раннего утра ходила по холлу с тетрадью в руках, карандашом за ухом, злостью под рёбрами и выражением лица женщины, которая уже мысленно уволила половину мироздания, но пока не нашла, кому подать приказ.
Дождь наконец прекратился.
Не потому, что проявил сострадание.
Скорее потому, что успел достаточно намекнуть на состояние крыши и теперь отошёл в сторону, позволяя последствиям говорить самим за себя. Во дворе блестели лужи. С веток старых лип срывались тяжёлые капли. Воздух пах мокрой землёй, древесной корой, дымом, холодным камнем и тем особым утренним беспорядком, который возникает, когда дом внезапно вспоминает, что он не развалина, а учреждение с будущей репутацией.
Пока очень будущей.
В холле стояло ведро.
Не одно.
Три.
Одно — под местом, где ночью снова капало с потолка.
Второе — возле стены, потому что там внезапно обнаружился ручеёк, который, по словам Пьера, «раньше тоже был, только скромнее».
Третье поставила Марта «на всякий случай», потому что, как выяснилось, всякий случай в этом доме имел привычку приходить без приглашения и сразу с водой.
Изабо посмотрела на ряд ведёр.
Потом на потолок.
— Великолепно. Если дядюшка спросит, чем мы занимаемся, скажем: разводим комнатные источники.
Люсьенна, стоявшая на стремянке у входной двери и протиравшая верхнюю часть рамы тряпкой, чуть не свалилась от смеха.
— Осторожнее! — рявкнула Марта из кухни. — Если упадёшь, я тебя обратно в приют отнесу прямо с тряпкой!
— Я не падаю! — возмутилась Люсьенна.
— Это обычно говорят за секунду до падения, — сухо заметила Изабо.
Девочка обиженно засопела, но держаться стала крепче.
Жанно сидел на полу у лестницы и разбирал старый дверной замок. Его отмыли вчера, но уже к девяти утра он снова выглядел так, будто вступил в интимные отношения с сажей, пылью и неизвестной технической субстанцией. На щеке тянулась чёрная полоса. Волосы торчали. В губах был зажат маленький гвоздик.
— Гвозди изо рта, — сказала Изабо, даже не глядя.
Жанно вынул гвоздь.
— Откуда вы знаете?
— В доме внезапно стало тише.
— Гвозди тихие.
— Дети с гвоздями во рту — нет. Они излучают возможность катастрофы.
Жанно задумался.
— А если держать сбоку?
— Тогда катастрофа будет с профилем.
Люсьенна прыснула.
Жанно посмотрел на неё с достоинством оскорблённого мастера.
— Ты вообще раму моешь криво.
— Раму нельзя мыть криво!
— Можно. У тебя получилось.
— Сейчас спущусь и покажу тебе, что у меня ещё получится!
— Люсьенна, — сказала Изабо.
— Я просто педагогически!
— У нас сегодня запрет на педагогическое насилие до обеда.
Жанно хмыкнул.
— После обеда можно?
— Только если де Валькур окажется совсем безнадёжен.
Марта появилась на пороге кухни с полотенцем в руках и лицом, которое сообщало: она слышит всё, осуждает многое, но пока слишком занята, чтобы карать.
— Мадемуазель, суп на работников готов. Хлеб нарезан. Мясо больше не трогаем.
— Согласна.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Пока не появится веская причина.
— Веская причина — это не ваш новый план, от которого у всех опять будут большие глаза.
— Марта, я начинаю подозревать, что вы не доверяете моему финансовому гению.
— Я доверяю вашему гению. Не доверяю нашим кладовым.
Изабо признала удар.
Честный.
Болезненный.
Справедливый.
— Принято. Мясо не трогаем.
Марта удовлетворённо ушла.
В доме работали все.
Не красиво.
Не слаженно.
Не так, как в хорошей гостинице перед приездом важных гостей, когда персонал движется почти бесшумно, ковры лежат ровно, цветы свежие, серебро блестит, а управляющий не плачет в подсобке только из профессиональной гордости.
Здесь всё было иначе.
Пьер с Жилем во дворе проверяли телегу и спорили о колесе. Мадлен в голубой комнате руководила бельём, подушками и изгнанием последней пыли из углов. Люсьенна мыла всё, до чего могла дотянуться, и всё, до чего дотянуться не могла, но всё равно пыталась. Жанно чинил то замок, то петлю, то собственное положение в мире. Марта держала кухню, как генерал держит крепость при осаде. А Изабо ходила между ними, считала, записывала, решала и не позволяла себе думать о том, что всё это смешно мало против долга, дядюшки, приюта, исчезающих детей и людей, которые уже наверняка шептались в городе: «Мадемуазель Лавальер сошла с ума после падения».
Пусть.
В прежней жизни она видела отели, где владельцы тратили тысячи евро на мраморный ресепшен, но экономили на обучении горничных. Там тоже считали её безумной, когда она первым делом закрывала дорогой бар на «переучёт, санитарную проверку и изгнание тараканов из зоны премиального гостеприимства».
Потом прибыль почему-то росла.
Люди вообще часто называли безумием всё, что требовало от них признать собственную глупость.
— Мадемуазель!
Голос Жиля донёсся со двора.
Изабо вышла на крыльцо.
После сырого холла воздух ударил свежестью. Облака расходились. Между ними пробивались полосы бледного солнца. Старый фасад дома в этом свете выглядел почти пристойно, если не смотреть на кривую ставню, облупленную ступеньку и ведро под карнизом.
Жиль стоял у телеги.
Рядом с ним — Пьер, мрачный, мокрый по колени и довольный так тщательно, что посторонний человек принял бы это за похоронное выражение.
— Починили? — спросила Изабо.
— Доедет, — сказал Жиль.
— Ваши транспортные оценки становятся всё увереннее. Я почти растрогана.
— До мельницы точно.
— А обратно?
Пьер пожал плечами.
— Если не перегружать.
— Чем?
— Людьми, мешками, надеждами.
Изабо посмотрела на него с уважением.
— Пьер, у вас обнаружился поэтический талант в области логистики.
Он нахмурился.
— Это плохо?
— Пока не знаю. Будем использовать осторожно.
Жиль провёл рукой по борту телеги.
— Если начать возить дрова, овощи, бельё или гостей…
— Гостей на телеге мы возить не будем.
— Почему? — искренне спросил Жанно, высунувшийся из-за двери. — Если соломы положить…
— Потому что мы создаём гостиницу, а не передвижное унижение.