Страница 35 из 109
А Изабо вдруг подумала, что смех в этом доме становится слишком частым явлением для места, где утром протекала крыша, к обеду обсуждали исчезающих детей, а к вечеру планировали заселить первую комнату, из дымохода которой сейчас извлекали мёртвую птицу.
Наверное, именно так и выживают дома.
Не торжественно.
Не красиво.
А через сажу, кашу, списки, мокрые сапоги, спорящих детей и людей, которые наконец перестают молчать.
К вечеру голубая комната была уже не готова.
До готовности ей оставалось примерно два дня тяжёлой работы, одно чудо с окном и небольшая победа над матрасом, который Мадлен назвала «вполне живым», а Изабо после осмотра предложила «сначала убедить в этом всех его обитателей».
Но камин тянул.
Это сообщил Жанно, вылезший из дымохода чёрный, как маленький бес, с торчащими во все стороны волосами и совершенно счастливыми глазами человека, который только что победил сажу, птицу, старую заслонку и собственную репутацию.
— Тянет, — сказал он, вытирая нос рукавом и делая лицо ещё более катастрофическим. — Только чистить надо ещё. И решётка плохая. И сверху камень шатается.
— Можешь показать завтра? — спросила Изабо.
— За монету?
— За монету, еду и отсутствие укусов.
Он задумался.
— Если никто не первый.
— Справедливо.
Она дала ему обещанную медную монету.
Жанно взял её осторожно.
Не как ребёнок, получивший лакомство.
Как человек, которому впервые заплатили не за жалость, не за молчание, не за украденное, а за работу.
Он долго смотрел на монету.
Потом сунул её за пазуху.
— Я завтра приду.
— Утром.
— А если Агнесса не пустит?
Люсьенна напряглась.
Изабо встретилась взглядом с Габриэлем.
Он тоже услышал.
— Скажешь, что поместью Лавальер нужен чистильщик дымохода на один день, — сказала она. — И что я готова дать письменную запись о работе и еде.
Жанно скривился.
— Она не любит записи.
— Тем лучше. Значит, записи полезны.
Габриэль тихо произнёс:
— Осторожно.
Изабо повернулась к нему.
— Я всегда осторожна.
Люсьенна фыркнула.
Марта, вошедшая с подносом, сказала:
— Нет.
Жиль, за её спиной:
— Не всегда.
Пьер из коридора:
— Сегодня точно нет.
Мадлен добавила:
— Но красиво.
Изабо обвела их взглядом.
— Прекрасно. Мятеж персонала начался раньше прибыли.
Жанно смотрел на всех с таким изумлением, будто попал не в поместье, а в странное место, где взрослые спорят, кормят, платят и не бьют за дерзость сразу.
Это было хорошо.
И опасно.
Потому что к хорошему дети привыкают осторожно, а теряют потом больнее.
На ужин Жанно остался.
Формально — потому что дождь снова усилился.
На самом деле — потому что Марта поставила перед ним миску супа, и он вцепился в ложку так, что никто не решился сказать «пора домой».
Габриэль тоже остался.
Формально — потому что дорога размокла и Жиль сказал, что к старой мельнице лучше не ехать в темноте.
На самом деле — потому что Изабо хотела ещё поговорить о расписке, Лоране Буше, приюте и дороге.
И, возможно, потому что дом впервые за долгое время принимал гостя не как нищий родственник принимает кредитора, а как будущая гостиница принимает человека, который должен уйти с ощущением: здесь есть порядок.
Пусть пока странный.
Пусть с сажей.
Но порядок.
Ужинали на кухне.
Не в столовой.
Столовая была слишком холодной, слишком пыльной и слишком похожей на декорацию к вымиранию рода. Кухня же жила. Печь грела. Стол был длинный, неровный, но чистый. На нём стояли суп, хлеб, немного мяса, яблоки, кувшин воды и свеча в простом подсвечнике.
Габриэль ел спокойно, без брезгливости и без показной простоты.
Изабо это заметила.
Жанно ел быстро, почти не жуя.
Марта заметила это тоже и молча положила ему руку на плечо.
— Медленнее. Еда не убежит.
Мальчик замер.
Весь.
Как пойманный.
Марта убрала руку.
— Не отниму, — сказала она.
Жанно смотрел на неё дико.
Потом очень медленно взял следующую ложку.
Люсьенна уставилась в свою миску.
Изабо сделала вид, что рассматривает тетрадь.
Габриэль — что смотрит на огонь.
Иногда самая большая деликатность — не заметить.
После ужина Марта отправила Жанно умываться.
Это было отдельное сражение.
— Зачем? — спросил он с искренним недоумением.
— Потому что ты ел за столом, а не в дымоходе, — сказала Марта.
— Я потом опять испачкаюсь.
— Это не причина ходить грязным заранее.
— Вода холодная.
— Жизнь тоже, но ты пока справляешься.
Изабо повернулась к Габриэлю:
— Она у нас философ.
— Я заметил.
— Опасная женщина.
— Без сомнения.
Марта, не оборачиваясь, сказала:
— Я всё слышу.
— Вот именно, — сказала Изабо. — Опасная.
Когда Жанно наконец отмыли до состояния «ребёнок, а не угольная залежь», Жиль отвёз его обратно к приюту на телеге. Люсьенна хотела поехать с ними, но получила от Изабо взгляд и осталась так резко, будто её прибили к лавке.
— Ненавижу взгляды, — пробормотала она.
— Привыкай, — сказала Мадлен. — У госпожи покойной тоже были.
— У нашей сильнее.
Изабо подняла бровь.
— Вашей?
Люсьенна покраснела до ушей.
— Я… ну… то есть…
— Не мучай ребёнка, — сказала Марта.
— Я не мучаю. Я наблюдаю, как она сама себя поймала.
Габриэль тихо произнёс:
— У вас жестокие методы обучения.
— Зато экономят верёвку.
Люсьенна закрыла лицо руками.
— Я пойду помогу Мадлен!
— Иди, — милостиво разрешила Изабо. — Только без побега.
Девочка убежала.
Мадлен последовала за ней медленнее, но с таким видом, будто получила новый смысл жизни и теперь собиралась разложить его по полкам вместе с простынями.
На кухне остались Изабо, Марта и Габриэль.
Пьер ушёл проверять сарай.
Жиль ещё не вернулся.
Дождь стучал по ставням. Печь дышала жаром. Свеча на столе оплывала янтарной каплей воска.
Марта убирала миски.
— Марта, оставьте.
— Сами они не вымоются.
— Знаю. К сожалению, в этом веке с самоочищающейся посудой явный провал.
— Что?
— Ничего. Потом.