Страница 34 из 109
Изабо медленно присела перед мальчиком так, чтобы смотреть ему прямо в глаза, не сверху.
Платье тут же коснулось грязного пола.
В прежней жизни она бы мысленно отметила стоимость химчистки.
Сейчас отметила только то, что мальчик не отступил.
— Тогда, — сказала она тихо, — ты запоминаешь имя старшего и приходишь к тому взрослому, который не бесполезен. Здесь это правило тоже будет работать.
Жанно долго смотрел на неё.
Очень долго для ребёнка.
Потом спросил:
— А вы не бесполезная?
Люсьенна ахнула.
Пьер резко сказал:
— Ты как говоришь с мадемуазель!
Изабо подняла руку.
— Хороший вопрос. Пока проверяем.
Жанно кивнул.
Серьёзно.
Как взрослый работник, которому предложили испытательный срок и который тоже оставил за собой право оценивать нанимателя.
— Где дымоход?
— Голубая комната.
— Почему голубая?
— Потому что раньше была голубая. Сейчас она скорее грустит.
— Комнаты не грустят.
— Ты ещё плохо знаком с нашим домом.
Он фыркнул.
Маленький, мокрый, колючий, голодный.
И уже не совсем закрытый.
Пока они поднимались в голубую комнату, дом начал напоминать муравейник, которому сообщили, что он вообще-то гостиница на стадии зарождения. Марта ворчала на кухне, но уже резала хлеб для Жанно. Мадлен отправилась искать ключ от южной кладовой. Пьер нёс лестницу. Жиль — моток верёвки и старый фонарь. Люсьенна шла рядом с Жанно и шептала ему что-то так быстро, что Изабо разобрала только «не спорь сразу», «она не бьёт» и «если скажет писать, делай вид, что не боишься».
Габриэль шёл позади.
Молча.
Слишком молча.
Изабо остановилась у окна восточного коридора и пропустила остальных вперёд.
— Месье Ренье.
Он остановился рядом.
За мутным стеклом дождь тонкими нитями стягивал сад в серую ткань. Внизу Пьер ругался на лестницу. Люсьенна спорила с Жанно о том, кто быстрее залезет на яблоню. Мадлен стучала палкой по полу где-то впереди, как метроном старой памяти.
— Вы смотрите на них как на доказательства, — сказала Изабо.
Габриэль повернул голову.
— Что?
— На детей. На Люсьенну. На Жанно. Как на живые доказательства дела.
Он не ответил сразу.
— Возможно, — сказал наконец.
— Это опасно.
— Я знаю.
— Нет. Не знаете. Доказательство можно положить в папку. Ребёнка — нельзя. Он потом оттуда вылезет, голодный, злой, с ржавой петлёй в руке и вопросом, бесполезны ли вы.
Габриэль смотрел на неё долго.
Слишком долго.
— У вас есть дети? — спросил он вдруг.
Вопрос был тихим.
Без любопытства.
Почти случайным.
И попал туда, где всё ещё болело с прошлого мира.
Изабо отвернулась к окну.
На стекле дрожала капля.
Одна.
Вторая.
Третья.
— Нет, — сказала она. — Я слишком долго занималась чужими домами, чтобы построить свой.
Он молчал.
Хорошо.
Если бы он сейчас сказал «сожалею» или «вы ещё молоды», она, возможно, столкнула бы его вежливо с лестницы. Не сильно. Просто для педагогического эффекта.
— Значит, вы понимаете дома, — сказал он вместо этого.
Она посмотрела на него.
— Странный вывод.
— Не совсем. Люди часто отдают работе то, что не смогли отдать семье.
В груди неприятно кольнуло.
— Осторожно, месье Ренье. Ещё одна такая наблюдательность — и я запишу вас в список протечек.
— Там уже много пунктов?
— Вы даже не представляете.
— Тогда не буду добавлять без необходимости.
Они несколько секунд стояли рядом, слушая дождь.
Не близко.
Но и не так далеко, как в кабинете.
Это было лишнее.
Нужно было двигаться.
— Пойдёмте, — сказала Изабо. — Посмотрим, кусается ли наш первый технический специалист.
Голубая комната к тому моменту уже перестала быть тихой.
Жанно стоял у камина, задрав голову, и рассматривал дымоход с видом хирурга перед сложной операцией. Пьер держал фонарь. Люсьенна пыталась дать совет, явно ничего не понимая в дымоходах, но не желая упустить возможность участвовать. Мадлен сидела на кресле, которое предварительно протёрла собственным платком, и командовала размещением старых вещей так уверенно, будто её только что не назначили, а вернули на законный трон.
— Не лезь в хорошей рубашке, — сказала она Жанно.
Он посмотрел на свою рубашку.
— Это хорошая?
— Для дымохода — да.
— А плохая где?
— Вот отработаешь — выдадим плохую, — сказала Изабо.
Жанно смерил её взглядом.
— У вас странный дом.
— Мы развиваем индивидуальность.
Пьер привязал верёвку. Жанно сбросил куртку, оказался ещё тоньше, чем казался, и полез в камин с ловкостью существа, которое действительно умело исчезать в узких местах. Люсьенна смотрела с завистью. Марта, если бы видела, наверняка перекрестилась бы и потом велела всем мыть руки.
Из дымохода посыпалась сажа.
Пьер выругался.
Мадлен сказала:
— Не на пол!
— А куда ей, по-вашему, падать? — донеслось из камина.
— В ведро, умник!
— Вы ведро не поставили!
Мадлен повернулась к Люсьенне.
— Ведро.
— Почему я?
— Потому что ты стоишь ближе всех и пока не в дымоходе.
Люсьенна умчалась.
Изабо стояла у двери и вдруг поняла, что смотрит не на беспорядок.
На начало.
Комната, которая ещё утром была мёртвой, теперь шумела. В ней спорили, кашляли от сажи, двигали мебель, открывали окно, ругали ведро, оценивали камин. Дом не любил пустоту. Он оживал через неудобство. Через грязь. Через людей, которые впервые за долгое время делали что-то не для того, чтобы удержать вчерашний день, а чтобы открыть завтрашний.
Габриэль стоял рядом.
— Вы улыбаетесь, — сказал он.
Изабо тут же перестала.
— Вам показалось.
— Конечно.
— Не привыкайте делать замечания моему лицу.
— Постараюсь.
Из камина донеслось:
— Тут птица сдохла!
Люсьенна радостно:
— Давно?
— А мне откуда знать? Я с ней не знакомился!
Пьер закрыл глаза.
Мадлен сказала:
— Достаньте бедное создание аккуратно.
Жанно возмутился:
— Она уже не обидится!
Изабо посмотрела на Габриэля.
— Добро пожаловать в гостиничное дело.
— Оно всегда такое?
— В лучших случаях — да.
Он засмеялся.