Страница 31 из 109
Марта поставила на край стола поднос с двумя чашками горячего травяного настоя. Сделала это молча. Потом поставила третью чашку у двери, где уже устроилась Люсьенна, очевидно решившая, что если её сейчас выгонят, она всё равно узнает главное через замочную скважину, но так будет менее удобно.
— Люсьенна, — сказала Изабо.
Девочка застыла.
— Да?
— Или входишь и сидишь честно, или уходишь и не подслушиваешь плохо.
— А хорошо можно?
Габриэль тихо кашлянул.
Изабо посмотрела на него.
— У нас тут образовательный процесс.
— Я понял.
— Садись, Люсьенна.
Девочка мгновенно скользнула на лавку у стены, схватила чашку обеими руками и сделала лицо важного участника государственного совета.
Мадлен тоже вошла. Медленно. С палкой. Она не спрашивала разрешения. Просто села в угол у книжного шкафа, будто была частью дома и имела право присутствовать при всём, что касается его памяти.
Изабо не возразила.
Наоборот.
Ей это понравилось.
— Итак, месье Ренье, — сказала она, садясь за стол. — Начните с того, кто вы.
— Путешественник.
— Нет.
Он поднял брови.
— Нет?
— Это не ответ. Это плащ, наброшенный на ответ.
Люсьенна восхищённо уставилась на неё.
Габриэль Ренье впервые действительно улыбнулся.
Совсем чуть-чуть.
И улыбка неожиданно изменила лицо. Не сделала красивым. Но суровость отступила, и стало видно, что этому человеку, возможно, лет не так много, как показалось сначала. Тридцать пять? Тридцать восемь? Не юноша. Не старик. Мужчина в том возрасте, когда глупость уже успела дорого обойтись, а цинизм ещё не стал единственной защитой.
— Хорошо, — сказал он. — Я представляю интересы человека, которому небезразлично, что происходит в нескольких приютах округа.
— Имя человека?
— Пока не могу назвать.
— Тогда вы всё ещё путник в мокрых сапогах.
Марта у двери одобрительно шевельнула бровью.
Габриэль посмотрел на свои сапоги, потом снова на Изабо.
— Справедливо. Я служил в королевской канцелярии. Сейчас выполняю частное поручение. Не официальное.
— То есть вы расследуете что-то без права махать печатью перед носом у неприятных людей.
— Примерно так.
— Уже лучше. Что именно?
Он задержал паузу.
Изабо ждала.
Она умела ждать.
В прежней жизни молчание было одним из её любимых инструментов. Человек, которому нечего скрывать, обычно спокойно отвечает. Человек, которому есть что скрывать, начинает заполнять тишину лишними словами. Габриэль Ренье молчал уверенно.
Значит, умеет.
Раздражает.
— В приютах исчезают дети, — сказал он наконец.
Люсьенна перестала дышать.
Марта резко перекрестилась.
Мадлен закрыла глаза.
Изабо не двинулась.
Только пальцы на краю тетради сжались.
— Умирают? — спросила она.
— Нет. По крайней мере, не всегда. Их переводят, отдают в услужение, отправляют на обучение, распределяют к благотворителям. На бумаге всё выглядит пристойно. Слишком пристойно.
— А на деле?
— Некоторые не доходят до новых мест. О некоторых потом ничего не слышно. Несколько мальчиков оказались на тяжёлых работах без договора. Две девочки — в домах, где им было не место.
Марта тихо сказала:
— Господи…
Люсьенна сидела белая.
Изабо посмотрела на неё.
— Ты знала?
Девочка медленно покачала головой.
— Нет. Я думала… их правда забирают. Ну… кому повезло. Или не повезло. Но чтобы совсем…
Она осеклась.
Руки у неё дрожали так, что настой в чашке пошёл кругами.
Габриэль смотрел на неё спокойно, но в его лице что-то изменилось. Стало жестче.
— Поэтому я и приехал, — сказал он. — У вашего приюта есть связь с попечителями де Валькура.
— Не у моего приюта, — поправила Изабо. — У приюта рядом с моим поместьем. Пока.
Он услышал это «пока».
И оценил.
— Мадемуазель Лавальер, я не приехал просить вас вмешиваться.
— Очень благоразумно.
— Я приехал предупредить. После вашего визита в город и разговора с мэтром Бераром о де Валькуре ваше имя может привлечь внимание.
— Оно уже привлекло.
— Больше, чем вы думаете.
— Это, месье Ренье, фраза, после которой человек либо достаёт доказательства, либо выглядит как плохой театральный злодей.
Он чуть наклонил голову.
— Вчера вечером в трактире у старой мельницы двое людей де Валькура спрашивали, с кем вы говорили в городе, что купили и почему останавливались у нотариуса так долго.
Мадлен тихо ахнула.
Марта поставила ладонь на грудь.
Жиль, который до этого стоял у порога кабинета и вошёл незаметно, как человек, привыкший не мешать, вдруг произнёс:
— Кто?
Габриэль повернулся к нему.
— Один назывался Лораном. Невысокий, шрам на подбородке. Второй — худой, с жёлтыми зубами.
Жиль побледнел от злости.
Не от страха.
Именно от злости.
— Лоран Буше, — сказал он. — Служил у Валькура. Иногда приезжал с письмами.
Изабо медленно открыла тетрадь и записала имя.
Лоран Буше.
Шрам на подбородке.
Письма.
— Хорошо, — сказала она. — Теперь у нас есть хотя бы одна крыса с именем.
Люсьенна прошептала:
— Крысы умнее.
— Верно. Исправлю: одна мышь с плохими перспективами.
Габриэль посмотрел на неё.
— Вы не испуганы.
— Я испугана почти постоянно с момента пробуждения под лестницей. Просто не считаю нужным украшать этим комнату.
Марта с шумом вдохнула.
Снова эта формулировка.
Изабо заметила, но не стала исправлять.
Пусть.
В этом доме уже привыкали к тому, что после падения хозяйка говорит странные вещи.
Можно было использовать странность как щит. До поры.
— Что вам нужно от меня? — спросила она.
— Ничего.
— Неправильный ответ.
— Почему?
— Потому что люди не приезжают под дождём в разоряющееся поместье, чтобы ничего не просить. Даже если у них благородные веснушки.
Люсьенна всхлипнула от сдержанного смеха.
Габриэль Ренье медленно моргнул.
— Благородные веснушки?
— Я описываю то, что вижу.
— Обычно люди говорят иначе.
— Обычно люди много чего портят формулировками.
На этот раз улыбка у него появилась и исчезла быстрее, но в глазах осталось тепло.