Страница 27 из 109
Не потому, что Изабо собиралась говорить долго. Она как раз собиралась коротко. Но стоило начать вытаскивать из людей знания, как оказалось, что поместье Лавальеров не было пустым бедным домом. Оно было заваленным сундуком, ключ от которого давно лежал где-то в пыли, а все вокруг привыкли думать, что внутри только старьё.
Мадлен помнила, какие комнаты зимой самые тёплые.
Жиль знал, какой участок дороги к городу размывает первым и где можно попросить помощи у кузнеца, если не приходить как дворяне с пустыми руками.
Марта знала, у кого в деревне лучшая фасоль, кто разбавляет молоко водой, кто честно продаёт яйца, а кто подкладывает старые вниз корзины.
Пьер знал, где на старой границе сада растёт дикая слива, сколько яблонь можно спасти обрезкой, какие грядки не стоит трогать до весны, а какие надо перекопать немедленно, пока земля ещё не превратилась в холодную глину.
Люсьенна знала, кто из приютских умеет лазить по деревьям, кто не боится лошадей, кто дерётся ножом, кто врёт красиво, кто плохо, кто делится хлебом, а кто отнимает.
Последний список Изабо слушала особенно внимательно.
— Повтори имена.
— Этьен, — сказала Люсьенна. — Ему пятнадцать. Может таскать тяжёлое. Только злой.
— На всех?
— На тех, кто командует. С маленькими нормальный.
— Хорошо. Злость на власть лечится честной работой и предсказуемыми правилами. Дальше.
— Мари. Ей, наверное, четырнадцать. Шустрая. Врёт.
— Насколько?
— Сразу видно.
— Это не враньё, это плохая техника. Дальше.
— Но она не злая. Просто боится.
— Отметим.
— Жанно. Маленький, но руки золотые. Всё чинит. Только если его тронуть, кусается.
Пьер хмыкнул.
— Нам ещё кусающихся не хватало.
— Если чинит, можно пережить, — сказала Изабо. — Но проверим.
— Софи, — продолжила Люсьенна тише. — Ей семнадцать. Почти не говорит. Зато всё видит. Её лучше не пугать.
Марта посмотрела на девочку.
— Это та, что с ожогом?
Люсьенна кивнула.
Изабо не спросила.
Пока.
Она только записала имя.
Софи.
Почти не говорит. Всё видит. Не пугать.
В каждом отеле был такой сотрудник. Незаметный. Молчаливый. Тот, кто видит больше управляющего, потому что его самого никто не видит. Таких нельзя ломать. Нельзя вытаскивать на свет грубо. Но если дать им безопасное место, они становятся глазами системы.
— Приютом кто управляет? — спросила Изабо.
Марта и Пьер переглянулись.
Люсьенна сразу сжалась.
Ответил Жиль:
— Формально — настоятельница Агнесса. Приход помогает. Деньги идут через попечительский совет.
— Кто в совете?
Пауза.
Изабо подняла глаза.
— Что?
Марта тихо сказала:
— Там люди де Валькура.
Ах вот как.
Дождь за окном зашумел сильнее.
Очень интересно.
Приют рядом с поместьем. Дети без защиты. Попечительский совет через людей дяди. Поместье в долгах. Рабочие руки исчезают. Люсьенна бегает оттуда, как маленький разведчик, сама ещё не понимая, сколько знает.
И где-то инкогнито должен был появиться рыжий мужчина, связанный с расследованием происходящего вокруг приюта.
Пазл ещё не складывался.
Но края уже проступали.
— Имена, — сказала Изабо.
Марта покачала головой.
— Не знаю всех.
— Кто знает?
— Отец Бенуа, наверное. В приходе.
— Ещё?
Жиль медленно произнёс:
— Мэтр Берар может знать.
Разумеется.
Старый шкаф с юридическими зубами наверняка знал половину округа, вторую половину хранил в папках, а третью — не называл, пока человек не принесёт разумный план.
— Значит, приют пока не трогаем напрямую, — сказала Изабо.
Люсьенна вскинулась.
— Но…
— Пока. Я не сказала «никогда». Если там люди де Валькура, я не пойду туда как добрая фея с корзинкой. Добрых фей удобно бить по рукам. Сначала информация. Потом правила. Потом предложение, от которого честным будет трудно отказаться, а нечестным — неудобно возражать вслух.
Пьер посмотрел на неё с новым выражением.
— Вы правда после удара стали другой.
— Все уже обсудили мою голову или кто-то ещё хочет высказаться по медицинской части?
Мадлен тихо сказала:
— Простите, мадемуазель. Но Пьер прав.
Изабо вздохнула.
— Знаю.
Она могла бы снова сказать: удар многое меняет. Могла бы сослаться на страх смерти, на память родителей, на внезапное понимание ответственности. И всё это было бы частично правдой. Чужой, но правдой.
Но чем больше людей замечало, тем яснее становилось: одним ударом по голове долго не прикроешься.
Нужно было дать им объяснение, которое не требовало новых вопросов.
Она посмотрела на всех сразу.
— Послушайте меня внимательно. Я действительно изменилась. После падения. После того, как очнулась под лестницей и поняла, что могла умереть на грязном полу собственного дома среди пыли, долгов и розовых занавесок.
Люсьенна опустила глаза.
Марта перекрестилась.
— До этого, судя по всему, я боялась жить, — продолжила Изабо. — Боялась ошибиться. Боялась людей. Боялась решений. Возможно, это было удобно всем, кроме меня. И почти погубило дом.
Она говорила спокойно.
И сама удивлялась, насколько легко эти слова ложатся на правду прежней Изабо.
Не её правду.
Но ту, которую вещи, платья, дневник матери и воспоминания тела уже успели показать.
— Теперь я боюсь другого, — сказала она. — Что мне дали второй шанс, а я потрачу его на страх. Этого не будет.
Молчание стало другим.
Не подозрительным.
Тяжёлым, но тёплым.
Мадлен вытерла глаза уголком передника.
Пьер неловко почесал затылок.
Жиль смотрел в окно.
Марта вдруг встала, подошла к печи и начала слишком старательно поправлять поленья.
Люсьенна смотрела на Изабо так, будто та только что сказала не объяснение, а пароль от двери, за которой можно жить иначе.
— Значит, — хрипло произнесла девочка, — если я тоже боялась… можно потом перестать?
Изабо почувствовала, как что-то сжалось в груди.
Вот из-за таких вопросов нельзя было изображать спасительницу.
Спасительницы любят красивые ответы.
А людям нужны честные.
— Не сразу, — сказала она. — И не совсем. Страх не уходит только потому, что ты решила стать смелой. Он ходит рядом. Просто однажды ты перестаёшь отдавать ему право голоса.
Люсьенна долго думала.
Потом кивнула.