Страница 26 из 109
Марта отвернулась к печи.
Плечи у неё дрогнули.
Пьер пробормотал:
— Ну дела…
Изабо повернулась к нему.
— Теперь вы.
Он сразу напрягся.
— Я?
— Сад. Огород. Запасы. Плодовые деревья. Всё, что может дать еду или деньги до зимы.
Пьер почесал подбородок.
— До зимы немного даст.
— Немного — это больше, чем ничего.
— Яблоки будут. Не как раньше, но будут. Груши мало. Орехи, если мальчишки не обнесут раньше. Капуста на дальнем огороде слабая. Морковь есть. Лук свой почти вышел. Травы Марта сушит. Виноградник малый зарос.
— Можно восстановить?
— Можно всё, если рук дать.
— Сколько рук?
Он посмотрел на свои ладони.
— Для начала двое крепких мальчишек. Лучше трое. Не ленивых.
Люсьенна сразу вскинулась.
— В приюте есть!
Марта прикрыла глаза.
Пьер скептически хмыкнул.
— Приютские воруют.
— Не все! — вспыхнула Люсьенна.
— Те, кто не ворует, учатся у тех, кто ворует.
— Потому что есть хотят!
— Все есть хотят.
— А вы их учили?!
— Тихо, — сказала Изабо.
Не громко.
Но кухня сразу замолчала.
Она посмотрела сначала на Пьера.
— Вы правы: брать людей без правил нельзя.
Потом на Люсьенну.
— Ты права: списывать всех скопом — глупо и жестоко.
Оба выглядели недовольными, что справедливость не встала полностью на их сторону.
— Поэтому будет отбор, — сказала Изабо. — Не благотворительность. Не «бедные деточки, вот вам хлеб». Работа. Испытательный срок. Еда за труд. Учёба за дисциплину. Кто ворует — уходит. Кто дерётся — уходит. Кто врёт по важному делу — уходит. Кто ошибается и признаёт — учится дальше.
Люсьенна сжала губы.
— А если украл раньше?
— Раньше — это не сейчас.
Пьер недовольно сказал:
— Вор остаётся вором.
Изабо посмотрела на него спокойно.
— Иногда. А иногда голодный ребёнок становится вором, потому что взрослые вокруг слишком заняты тем, чтобы быть правыми.
Пьер покраснел.
Марта тихо произнесла:
— Мадемуазель…
— Я не сказала, что мы распахиваем кладовую. Я сказала, что будем смотреть на людей по тому, что они делают у нас, а не только по тому, что о них говорят.
Жиль кивнул.
— Это по-людски.
— Нет, — сказала Изабо. — Это практично. По-людски — приятное дополнение.
Люсьенна заулыбалась так широко, что Изабо пришлось строго посмотреть на неё, чтобы девочка не решила, будто уже победила весь социальный порядок округа.
— Жиль.
— Да.
— Конюшня. Карета. Лошади. Что можно использовать для перевозок? Не роскошь. Дело.
— Белль тянет хорошо, но одна не справится часто. Вторая кобыла старая. Мерин крепкий, но хромал весной. Четвёртая молодая, не обучена как следует.
— Телега есть?
— Есть. Плохая.
— Насколько плохая?
— Лучше кареты.
— Уже праздник.
Жиль улыбнулся.
— Починить можно.
— Что нужно?
— Железо на обод. Новый штырь. Кожа. Два дня работы, если не отвлекать.
— Получите.
— Денег нет.
— Значит, найдём железо в старом хламе или обменяем на что-то, что не держит крышу, не кормит людей и не является последним достоинством рода.
Мадлен тихо сказала:
— В западной кладовой есть два канделябра.
Марта резко повернулась.
— Серебряные?
— Посеребрённые. Госпожа их не любила. Говорила, что они похожи на двух худых епископов.
Жиль кашлянул.
Люсьенна прыснула.
Даже Пьер усмехнулся.
Изабо сделала пометку.
— Проверить епископов.
Мадлен уже смотрела иначе.
Не как человек, которого вызвали, чтобы напомнить о бесполезности.
Как человек, у которого вдруг открыли запертую комнату внутри.
— Ещё есть фарфор с трещинами, — сказала она. — Его не продать дорого, но в доме он только место занимает. И две ширмы. Одна страшная.
— Розовая? — спросила Изабо с подозрением.
— С пастушками.
— Хуже.
— Пастушки розовые.
Изабо закрыла глаза.
— Продать первой.
Люсьенна прошептала:
— А если никто не купит?
— Тогда подарим де Валькуру как предупреждение.
Пьер всё-таки рассмеялся.
Теперь уже открыто.
И это было важно.
Не шутка.
Смех.
Впервые за утро люди за столом перестали выглядеть так, будто ждут приговора. Они всё ещё были испуганы. Конечно. Четыре месяца не исчезли. Долг не уменьшился. Крыша протекала. Денег не прибавилось. Но в воздухе появилось то, чего вчера ещё не было.
Движение.
Изабо чувствовала его почти кожей.
Как в отеле в первый день после настоящего аудита, когда персонал ещё ненавидит тебя, владельцы боятся, горничные шепчутся, администраторы делают ошибки от нервов, но где-то в глубине здания уже начинается поворот. Не внешний. Внутренний. Люди перестают ждать катастрофу как погоду и начинают спорить с ней как с задачей.
— Теперь Марта, — сказала она.
Кухарка выпрямилась.
— Кухня, запасы, питание работников. С сегодняшнего дня еда — часть работы. Не милость. Не остатки. Не «кто что успел». Те, кто работает полный день, едят утром и днём. Горячее. Пусть простое. Но регулярно.
Марта долго молчала.
— Запасов мало.
— Поэтому меню будет бедным. Но честным.
— А если не хватит?
— Тогда раньше узнаем, что именно нужно добывать. Голод, спрятанный под словами «мы привыкли», всё равно потом выходит дороже.
Марта опустила глаза.
— Госпожа ваша матушка тоже так считала.
Изабо почти улыбнулась.
— У меня возникает ощущение, что моя матушка уже давно всё придумала, а мы просто ходим по её следам с опозданием.
Мадлен тихо ответила:
— Она не успела.
Три слова.
И в них было столько горя, что кухня снова замолчала.
За окном дождь усилился. Капли забарабанили по ставням. В печи треснуло полено. Где-то наверху опять глухо стукнула вода в ведро или на пол — дом настойчиво напоминал, что память памятью, а крыша всё ещё считает себя водопроводом.
Изабо закрыла тетрадь.
— Значит, успеем мы.
Она сказала это спокойно.
Не торжественно.
Не как клятву.
Как рабочую задачу.
И, кажется, именно поэтому ей поверили.
Совещание продолжалось почти два часа.