Страница 23 из 109
Изабо спускалась по лестнице осторожно. Перила на месте падения вчера кое-как перевязали верёвкой. Выглядело это так, будто дом получил повязку после дуэли, но врач был пьян и работал в темноте.
В холле было серо.
Тяжёлые шторы снова пытались украсть свет. Дождь стекал по мутным стёклам тонкими дорожками. На каменном полу у входа лежали следы влажной земли: кто-то уже выходил во двор.
Из кухни доносились голоса.
Марта говорила низко и строго.
Люсьенна — быстро, возмущённо и, судя по интонации, уже проигрывала.
— Я не трогала!
— У тебя мука на рукаве.
— Это старая!
— Мука не бывает старой на свежем рукаве.
— Бывает, если рукав помнит.
— Люсьенна.
— Ну я только посмотрела.
— Руками?
— Глазами и чуть-чуть руками.
Изабо вошла в кухню.
Тепло ударило в лицо. После холодного коридора оно было почти роскошью. Печь гудела, на железной плите стоял котелок с кашей, пахло овсом, дымом, жареным луком и хлебом. На столе лежали вчерашние документы — Марта, видимо, не решилась их трогать, но поставила рядом чистую миску и ложку, как человек, который верит: даже финансовая катастрофа должна завтракать по расписанию.
Люсьенна стояла у стола с мукой на рукаве, носу и, непостижимым образом, на левом ухе.
Марта держала в руках деревянную ложку.
Не угрожающе.
Но убедительно.
Жиль сидел у окна, чинил кожаный ремень и делал вид, что совершенно не наслаждается происходящим.
— Доброе утро, — сказала Изабо.
Все трое повернулись.
Люсьенна сразу просияла с облегчением человека, которого спасла высшая власть.
— Мадемуазель! Скажите ей, что мука сама летает!
— Мука, Люсьенна, может многое, если у неё плохая компания.
Жиль тихо хмыкнул.
Марта удовлетворённо кивнула.
— Ешьте, мадемуазель.
— Сначала новости.
— Сначала каша.
Изабо посмотрела на неё.
Марта спокойно выдержала взгляд.
В прежней жизни Изабо вела переговоры с владельцами сетевых отелей, чиновниками, инвесторами, поставщиками, профсоюзами и одним итальянским шеф-поваром, который считал себя реинкарнацией бога оливкового масла.
Марта с миской каши оказалась крепче многих.
Изабо села.
— Ладно. Но это не капитуляция, а стратегическая пауза.
— Как скажете.
Люсьенна шепнула Жилю:
— Она всегда так говорит?
Жиль так же тихо ответил:
— Теперь, похоже, да.
Каша была густой, горячей и простой. В ней было немного соли, капля масла и несколько кусочков сушёного яблока. Изабо съела первую ложку и почувствовала, как тело, предательски благодарное за тепло и пищу, тут же стало меньше возмущаться жизнью.
Это раздражало.
Тело вообще в этой эпохе слишком честно реагировало на базовые вещи.
Холодно — дрожи.
Голодно — слабей.
Устала — садись.
В XXI веке она годами обманывала себя кофе, графиком и фразой «ещё один день потерплю». Здесь организм, кажется, не собирался участвовать в корпоративной культуре саморазрушения.
— Теперь новости, — сказала она, отодвинув миску.
Марта хотела возразить, посмотрела на пустую половину миски и решила, что пока достаточно.
Изабо раскрыла тетрадь.
— Вчера я узнала главное. У нас не три года.
Тишина стала плотной.
Люсьенна перестала ковырять муку на рукаве.
Жиль медленно поднял глаза.
Марта сжала край передника.
— Как это? — спросила она.
— До окончательной конфискации — почти три года. Но первый серьёзный платёж должен быть внесён через четыре месяца. Если мы его не внесём, начнётся ограничение прав на часть имущества. Земли, лес, хозяйственные постройки — всё может оказаться под чужим контролем раньше, чем дом формально заберут.
Люсьенна нахмурилась.
— То есть нас будут есть по кусочкам?
Изабо посмотрела на неё.
— Очень точное описание.
Девчонка побледнела, но подбородок упрямо подняла.
— А мы?
— А мы постараемся оказаться несъедобными.
Марта медленно села напротив.
— Сколько нужно денег?
Изабо назвала сумму.
Кухня будто стала холоднее.
Даже печь, кажется, на секунду притихла.
Жиль опустил взгляд на ремень.
Марта закрыла глаза.
Люсьенна прошептала:
— Это много?
— Для нас сейчас — очень, — сказала Изабо. — Для богатого человека — неприятно, но не смертельно. Для моего дядюшки — удобный повод прислать очередное письмо о монастыре.
— Вы не поедете в монастырь? — быстро спросила Люсьенна.
— Нет.
— Даже если там кормят?
— Особенно если там кормят как способ убрать меня с дороги.
Люсьенна задумалась.
— А если хорошо кормят?
— Люсьенна.
— Всё, молчу.
— Запомни: бесплатная еда от человека, которому выгодно твоё исчезновение, почти всегда самая дорогая.
Девочка сразу стала серьёзной.
Вот это в ней нравилось Изабо. Она могла болтать, воровать хлеб, пачкаться мукой, спорить с Мартой, но некоторые фразы ловила мгновенно — как уличная кошка ловит движение под листьями.
— Что будем делать? — спросил Жиль.
Изабо разложила на столе листы.
— Сначала перестанем думать как бедные родственники, которые ждут милости. У нас есть дом, земля, конюшня, кухня, сад, лес частично, люди, старые навыки и четыре месяца.
— Старые навыки? — переспросила Марта.
— Ваши. Жиля. Пьера. Мадлен. Всех, кто ещё помнит, как это поместье работало до того, как начало стыдливо умирать в углу.
Марта поджала губы.
— Оно не умирало.
— Умирало. Просто очень воспитанно.
Жиль тихо сказал:
— Раньше здесь сыр делали.
— Знаю. Видела пресс.
Марта оживилась.
— И масло. В господские времена масло было хорошее. Госпожа любила, чтобы для стола сбивали свежее.
— Сколько коров осталось?
Молчание.
Изабо закрыла глаза.
— Только не говорите, что ни одной.
— Одна, — сказал Жиль. — Старая Марго. Молока мало.
— Козы?
— Две были. Одну продали весной. Вторая у Пьера.
— У Пьера?
Марта пояснила:
— Формально наша. Но он кормит, потому что у него сарай сухой.
— Записать. Проверить козу. Вернуть молоко в систему.
Люсьенна с интересом спросила:
— Козу тоже в систему?
— Особенно козу. Козы по природе анархисты. Их нужно включать в систему первыми.
Жиль неожиданно рассмеялся.
Настоящим коротким смехом.