Страница 22 из 109
Глава 4.
Глава 4
Утро началось с того, что дом Лавальеров решил напомнить: планы — это прекрасно, но протекающая крыша имеет собственное мнение о приоритетах.
Изабо проснулась от капли.
Не от звука.
От самой капли.
Она упала ей на щёку — холодная, наглая, совершенно не уважающая ни усталость хозяйки, ни финансовое положение поместья, ни тот факт, что вчера эта самая хозяйка почти весь день провела в городе, где нотариусы пахли пылью, рынок — луком, а богатые аристократки — дорогими духами и опасными разговорами.
Капля скатилась к виску.
Изабо открыла глаза.
Над ней темнел розовый балдахин.
На балдахине расплывалось мокрое пятно.
Она несколько секунд смотрела на него молча.
Потом сказала в пустоту:
— Ну конечно. Как же без утреннего водного аттракциона.
Ответом ей стала вторая капля.
На этот раз — на подушку.
Кап.
Изабо медленно села.
Голова уже почти не болела, только где-то в затылке оставалась тупая память о падении. Тело ныло после вчерашней дороги, будто карета не везла её в город, а лично избивала каждую кость историческим способом. Ноги гудели. Плечи отзывались тяжестью. И всё же первой настоящей эмоцией было не отчаяние.
Раздражение.
Прекрасное, честное, деловое раздражение.
Такое, с которым можно работать.
Она встала, накинула на плечи шаль и подошла к окну. За стеклом серело раннее утро. Небо висело низко, тяжёлое, водянистое, с той особой французской меланхолией, при которой даже курица во дворе выглядела бы философом, если бы у них были куры.
Кур пока не было.
Надо было записать.
«Куры. Позже. Когда дом перестанет изображать решето».
Дождь шёл не сильный. Мелкий. Упрямый. Такой дождь не драматично бьёт по крыше, а методично проверяет каждую трещину, каждую щель, каждый забытый гвоздь, каждый грех прежнего хозяина, который когда-то решил: «До следующей осени постоит».
Следующая осень, видимо, наступила.
И теперь стояла у Изабо над кроватью с мокрым балдахином.
Она подняла взгляд к потолку.
— Спасибо за точность, — сказала она дому. — Я и так собиралась начать с крыши, но ценю напоминание.
На стуле у кровати лежало вчерашнее серо-голубое платье. Мятое, в дорожной пыли, с едва заметным пятном у подола. Рядом — карточка Селесты де Монбриан, аккуратно положенная на дневник матери.
Изабо взяла карточку двумя пальцами.
Плотная бумага.
Изящное тиснение.
Чёрные буквы.
«Mademoiselle Céleste de Montbriand».
Дом у моста.
Если решите продолжить быть забавной — нанесите визит.
Она почти услышала этот голос. Холодный, уверенный, с тонкой насмешкой, в которой не было ни доброты, ни жестокости — только скука человека, давно привыкшего, что мир слишком редко способен её удивить.
Кларисса тоже так скучала.
До тех пор, пока не находила достойного противника.
Изабо сжала карточку чуть сильнее.
Нет.
Не туда.
Не путать.
Она положила карточку обратно и открыла дневник матери.
Не для чтения.
Просто коснулась обложки.
Кожа была потёртой, тёплой от ночи. Вчера мэтр Берар показал ей папку с материнскими бумагами и не отдал. Старый лис. Шкаф с юридическими зубами. Человек, который понимал: обещать помощь разоряющейся женщине слишком легко, а вот заставить её собрать первый внятный план — гораздо полезнее.
Она почти уважала его за это.
Почти.
Если бы не хотелось стукнуть папкой по голове.
Кап.
Теперь уже на пол.
Изабо посмотрела вниз.
На каменных плитах возле кровати темнело маленькое пятно.
— Отлично, — сказала она. — Спальня тоже хочет участвовать в совещании.
Она быстро умылась ледяной водой, отчего окончательно проснулась и на несколько секунд возненавидела весь прогресс человечества, который остался в другом веке вместе с горячим душем. Потом открыла шкаф.
Розовый ужас смотрел на неё рядами кружев, лент и оборок.
Сегодня она выбрала тёмно-серое платье.
Оно было найдено вчера вечером под двумя слоями пудрового кошмара, в самом дальнем углу, будто прежняя Изабо когда-то купила его в приступе здравомыслия, испугалась собственной дерзости и спрятала от мира. Платье было слишком простым для визитов, слишком строгим для девицы, которую учили быть милой, и слишком хорошим, чтобы позволить ему дальше киснуть в шкафу.
Ткань плотная, шерстяная. Лиф сидел чуть свободно. Рукава были длинными. Никаких бантиков.
Изабо застегнула последнюю пуговицу и посмотрела в зеркало.
Молодое лицо.
Бледное.
Глаза серо-зелёные, сегодня уже не испуганные, а сосредоточенные. Волосы она стянула на затылке как можно строже, убрав всё, что пыталось романтично выбиться у висков. Результат был далёк от её прежней короткой стрижки, но хотя бы больше не напоминал жертву пудры, лент и плохих советов.
— Уже лучше, — сказала она отражению. — Не идеально, но хотя бы не десерт.
Она взяла вчерашнюю тетрадь, документы из нотариальной конторы, карточку Селесты и письмо дяди. Письмо она положила сверху.
Арман де Валькур писал красиво.
Слишком красиво.
Теперь, после разговора с Бераром, каждая любезная строка выглядела иначе. Не как забота. Как вежливый захват территории. В современной жизни Изабо видела таких людей часто: они не приходили с топором, не кричали, не угрожали. Они улыбались, говорили о вашем благе, присылали бумаги в дорогих конвертах, а потом внезапно выяснялось, что вы уже почти добровольно подписали собственное исчезновение.
Дядюшка хотел не просто дом.
Он хотел, чтобы Изабо сама решила: не справлюсь.
И ушла.
Вот это было особенно неприятно.
Потому что прежняя Изабо, возможно, действительно была очень близка к этому.
Она тихо закрыла тетрадь.
— Не дождёшься, месье заботливый родственник.
Когда она вышла в коридор, дом встретил её влажным холодом и запахом дождя. Доски под ногами скрипели мягче, чем обычно, будто напитались сыростью. Где-то наверху ворковали голуби. Из дальней комнаты тянуло плесенью. В одном из окон дребезжала плохо закреплённая створка.
Каждый звук, каждый запах, каждая щель сегодня складывались в список.
Не романтический список хозяйки старого поместья.
Рабочий.
Крыша.
Чердак.
Восточное крыло.
Окна.
Водостоки, если они вообще есть, а не умерли вместе с семейной финансовой дисциплиной.