Страница 24 из 109
Марта посмотрела на него так, будто давно не слышала этого звука и не сразу поняла, что с ним делать.
Изабо сделала пометку в тетради.
— Дальше. Сегодня мне нужно увидеть Пьера и Мадлен. Всех вместе. Здесь. После завтрака.
— Мадлен плохо ходит, — сказала Марта.
— Тогда приведём её медленно. Или я пойду к ней сама.
— Она стесняется.
— Чего?
Марта отвела взгляд.
— Что уже не так полезна.
Это слово — полезна — неприятно кольнуло.
В прежней жизни Изабо тоже знала людей, которые начинали исчезать не тогда, когда их увольняли, а когда переставали чувствовать себя нужными. Старшие горничные, которых молодые управляющие списывали как «устаревший персонал». Ночные портье, знавшие гостей лучше CRM-систем. Прачки, на которых держалось бельё всего отеля, пока владелец вкладывал деньги в дизайнерские лампы с видом перевёрнутого ведра.
Мадам Леру из «Бель-Рив».
Прачка с мозгом диспетчера.
Осталась ли она там? Повысил ли её Бертран? Или она сейчас складывает простыни в мире, где Изабо больше нет, а отчёт, возможно, так и остался незавершённым?
Она отогнала мысль.
Бесполезно.
— Полезность, — сказала Изабо, — не измеряется скоростью ног. Иногда человек, который сидит у окна и всё помнит, ценнее троих молодых, которые бегают быстро и думают редко.
Люсьенна возмущённо сказала:
— Я думаю!
— Я не называла имён.
— Но смотрели на меня.
— Потому что ты была в поле зрения.
Марта встала.
— Я приведу Мадлен.
— После завтрака, — сказала Изабо. — Не сейчас. Сначала все едят. Потом совещание.
Слово повисло над столом.
Совещание.
Здесь оно прозвучало странно. Слишком современно. Слишком делово. Но Изабо не собиралась подбирать старинные аналоги для того, что должно было стать первым шагом к порядку.
— Что такое совещание? — спросила Люсьенна.
— Это когда люди собираются, чтобы решить, кто что делает, вместо того чтобы потом всем вместе удивляться, почему ничего не сделано.
Девочка кивнула.
— У нас в приюте такого нет.
— Я уже почти догадалась.
При слове «приют» Марта нахмурилась, но промолчала.
Изабо заметила.
— Что?
— Ничего.
— Марта.
Кухарка вздохнула.
— Не начинайте с приюта, мадемуазель.
Люсьенна резко напряглась.
— Почему?
Марта посмотрела на неё не зло. Скорее устало.
— Потому что там беда. А у нас своя.
— Беда редко уважает границы участков, — сказала Изабо.
— Там чужие дети.
Люсьенна побледнела.
Изабо спокойно положила перо на стол.
— Чужие дети становятся чужой проблемой только до тех пор, пока не начинают воровать твой хлеб, падать у твоих ворот или работать на твоей кухне.
Марта сжала губы.
— У нас нечем их кормить.
— Поэтому я и не собираюсь кормить всех.
Люсьенна вскинула голову.
— А кого?
— Тех, кто будет учиться работать. Позже. Не сегодня. Сегодня у меня нет ни денег, ни системы, ни права раздавать обещания красивее наших возможностей. Но приют рядом. Там есть почти взрослые девочки и мальчики. У них нет будущего. У нас нет рук. Если соединить это с умом, получится не милостыня, а дело.
Жиль медленно кивнул.
— Господин ваш отец так говорил про дворовых мальчишек. Что пустые руки быстро находят дурную работу.
В теле снова шевельнулась чужая память.
Мужской голос.
Кабинет.
Запах чернил.
«Если человек просит хлеб, дай ему хлеб. Но если он просит второй раз — спроси, умеет ли держать инструмент».
Изабо сглотнула.
— Мой отец был умнее, чем этот дом успел использовать.
Жиль посмотрел на неё внимательно.
Слишком внимательно.
Но ничего не сказал.
После завтрака Марта ушла за Мадлен, Жиль — за Пьером, а Люсьенна осталась на кухне, потому что, по словам Изабо, «человек с мукой на ухе уже достаточно наследил в истории утра и может пока посидеть под наблюдением».
Девочка обиделась ровно на три минуты.
Потом придвинулась к тетради.
— А что вы пишете?
— Список.
— Всего?
— Если бы я писала список всего, мы бы умерли здесь от старости. Пока — самое срочное.
— Можно посмотреть?
Изабо развернула тетрадь.
Люсьенна наклонилась так близко, что чуть не ткнулась носом в чернила.
— Я плохо читаю.
— Читай как можешь.
— «Кры... ша».
— Крыша.
— «Ок... на».
— Окна.
— «Еда». Это легко.
— Приятно, что хотя бы еда в этом доме доступна для чтения.
Люсьенна улыбнулась, потом посерьёзнела.
— А это?
— «Люди».
— Почему люди после еды?
— Потому что голодные люди плохо думают. Но без людей не будет еды. Поэтому оба пункта спорят за первое место.
Девочка долго смотрела на слово.
— А я там?
— Где?
— В людях.
Изабо посмотрела на неё.
Люсьенна притворялась, будто спрашивает просто так, из любопытства. Но плечи у неё напряглись, пальцы сжали край стола, а взгляд слишком быстро метнулся в сторону двери.
Вот он.
Главный голод.
Не хлеб.
Место.
— Да, — сказала Изабо. — Ты там.
Люсьенна сразу опустила глаза.
— А если я плохо пишу?
— Будешь учиться.
— А если я ошибусь?
— Ошибёшься.
Девочка подняла голову.
— Вы так спокойно говорите.
— Потому что люди, которые учатся, ошибаются. Меня больше волнуют те, кто не учится и всё равно уверен, что прав.
— Такие часто бывают?
Изабо вспомнила владельцев отелей, которые называли плесень «особенностью здания», просроченный йогурт — «единичным случаем», а недовольных гостей — «людьми без чувства стиля».
— Толпами.
Люсьенна задумалась.
— А вы тоже ошибаетесь?
— Постоянно.
— Правда?
— Нет, я безупречна и только из скромности иногда изображаю человека.
Девочка фыркнула.
Изабо взяла чистый лист, обмакнула перо и написала крупно: «ЛЮСЬЕННА».
— Узнаёшь?
— Моё имя.
— Да.
Она положила перо рядом.
— Напиши.
— Сейчас?
— Нет, зимой, когда оно покроется инеем. Конечно сейчас.
Люсьенна взяла перо так, будто это был нож, который мог внезапно напасть. Высунула кончик языка. Скривилась. Провела первую букву слишком жирно, вторую — криво, третью почти утопила в кляксе.
— Ужас, — сказала она сама.
— Нет.
— Но криво!