Страница 20 из 109
— Для окружающих.
Селеста вынула из маленькой сумочки карточку. Плотную, с тиснением.
— Я остановилась у мадам Дюваль. Дом у моста. Если решите продолжить быть забавной — нанесите визит.
Изабо взяла карточку.
Пальцы на секунду коснулись.
Холодные перчатки.
Лёгкий запах фиалки.
Слишком дорогое кружево на манжете.
— А если не решу?
— Тогда я всё равно узнаю, что происходит с вашим поместьем. Скука делает меня настойчивой.
— Бедное поместье.
— Оно хотя бы не розовое?
Изабо посмотрела на неё.
Селеста сразу поняла.
— О нет.
— О да.
— Насколько?
— Скажем так: если вкус можно было бы судить, там уже стояла бы виселица.
Нанон перекрестилась.
— Господи помилуй.
Селеста впервые посмотрела на Изабо почти с сочувствием.
— Тогда вам действительно нужна помощь.
— Мне нужны деньги, люди и время. Помощь — слишком расплывчатое слово.
— Ещё одна разумная мысль, — заметила Нанон.
— Нанон!
— Что? Я старая. Мне можно восхищаться кем угодно.
Изабо убрала карточку.
— До встречи, мадемуазель де Монбриан.
— Возможно.
— Нет, — сказала Изабо спокойно. — Определённо.
И ушла первой.
Потому что иногда единственный способ не проиграть в разговоре — закончить его до того, как собеседник поймёт, что тебе нужно продолжение.
В карете Жиль долго молчал.
Потом сказал:
— Это была мадемуазель де Монбриан.
— Я слышала.
— Очень богатая семья.
— Я поняла по кружеву и уровню скуки.
— С ней не все решаются говорить.
— Заметно. Ей это вредит.
Жиль тихо усмехнулся.
Карета выехала из города ближе к вечеру.
Площадь осталась позади — шумная, пахнущая рыбой, дымом, хлебом, деньгами и чужими мнениями. Синяя дверь нотариуса исчезла за поворотом. Ратуша, рынок, лавки, взгляды, документы, Селеста — всё смешалось в усталой голове Изабо в плотный клубок.
Но главное было ясным.
Четыре месяца.
Не три года.
Четыре месяца до первого серьёзного удара де Валькура.
И потенциальная дверь в лице Селесты де Монбриан.
Дверь, украшенная ядовитой улыбкой, дорогими перчатками и няней, которая нравилась Изабо почти против воли.
Дорога назад казалась длиннее.
Солнце клонилось к холмам. Поля стали золотистыми. Туман утренней сырости давно поднялся, уступив место запаху нагретой земли и сухих листьев. Где-то жгли ветки. Дым стелился низко, сине-серой лентой.
Изабо сидела в карете, держа на коленях пакет с документами.
Бумага казалась тяжёлой.
Гораздо тяжелее ткани, свечей и соли.
Она закрыла глаза.
На секунду перед ней всплыло лицо Клариссы на экране телефона.
«Бедная. Это лечится, но ты сопротивляешься».
Потом — лицо Селесты.
Моложе.
Холоднее.
Чужое.
Изабо открыла глаза.
Нет.
Не путать.
Не заменять.
Не воскресить умерших чужими лицами.
Здесь каждый человек должен быть самим собой.
И она тоже.
Когда карета свернула на липовую аллею, дом Лавальеров появился в вечернем свете неожиданно красивым.
Не богатым.
Не спасённым.
Не счастливым.
Но красивым.
Окна отражали закат. Камень казался тёплым. Крыша всё ещё требовала ремонта, ставни висели криво, сад зарастал, но дом стоял так упрямо, будто весь день ждал новостей и заранее решил, что плохие переживёт.
У крыльца уже стояли Марта и Люсьенна.
Люсьенна, увидев карету, сорвалась с места и побежала навстречу, едва не споткнувшись о собственную юбку.
— Ну что? — выпалила она, когда Жиль помог Изабо выйти. — Вас не посадили? Не выгнали? Не отобрали дом прямо сегодня?
Изабо посмотрела на неё.
— У тебя удивительно бодрый список ожиданий.
— А что?
— Нет. Нет. И нет.
— Значит, всё хорошо?
Изабо перевела взгляд на дом.
Потом на пакет с документами.
Потом на Марту, которая молча ждала правды, не утешений.
— Нет, — сказала она. — Всё серьёзнее, чем я думала.
Люсьенна побледнела.
— Нас выгонят?
— Не сегодня.
— А когда?
— Если будем глупы — через четыре месяца начнут отрезать по кускам.
Марта тихо перекрестилась.
Жиль снял шляпу.
Люсьенна сжала кулаки.
— А если не будем глупы?
Изабо посмотрела на неё.
Вот ради этого вопроса, возможно, стоило ехать.
Не «мы пропали».
Не «что делать».
А именно так.
Если не будем глупы.
Она устало улыбнулась.
— Тогда завтра начнём готовить план, от которого у моего дядюшки испортится аппетит.
Люсьенна медленно расплылась в улыбке.
— Хорошо.
— Нет, не хорошо. Работы будет много.
— Я не боюсь.
— Боишься. Просто правильно делаешь, что не показываешь.
Девчонка открыла рот.
Закрыла.
Потом кивнула.
Марта подошла ближе.
— Вы ели в городе?
Изабо задумалась.
— Кажется, нет.
— Мадемуазель!
— Я была занята тем, что пыталась не потерять дом юридически. Обед неудачно проиграл конкуренцию.
Марта посмотрела так, что Изабо неожиданно вспомнила мать.
— На кухню.
— Марта…
— На кухню, мадемуазель. Дом с голодной хозяйкой не спасают.
Спорить с этой фразой было невозможно.
На кухне было тепло.
Слишком тепло после дороги, холодной конторы и ветреной площади. Печь дышала жаром. На столе стоял густой суп, хлеб, тонко нарезанное мясо, миска с яблоками. Окно было приоткрыто, и сквозняк приносил запах вечера — влажной земли, дыма, листьев.
Изабо села.
И вдруг поняла, насколько устала.
Не телом даже.
Всем.
Марта поставила перед ней миску.
Люсьенна села напротив, но есть не начала. Смотрела на пакет с документами так, будто там лежала змея.
— Это всё плохое?
— Почти.
— А хорошее?
Изабо взяла ложку.
Суп был простым.
Горячим.
С луком, фасолью, мясом и травами.
И настолько вкусным, что она на секунду закрыла глаза.
— Хорошее, — сказала она наконец, — что теперь мы знаем, где именно горит.
— И что?
— Когда знаешь, где горит, легче решить, чем тушить.
Люсьенна задумалась.
— А если воды мало?
— Тогда сначала перестаёшь лить её на красивые занавески.
Марта фыркнула.
Жиль, сидевший у края стола, неожиданно улыбнулся.