Страница 18 из 109
Он чуть приподнял брови.
— Редкий запрос в нотариальной конторе.
— Поэтому начнём с него, пока никто не испугался.
Мэтр Берар сложил руки на столе.
— Вы хотите узнать положение дел?
— Я хочу знать точную сумму долга, сроки, условия взыскания, кто держит расписки, какие земли заложены, какие не заложены, кто заинтересован в моей неудаче и что я могу сделать в ближайшие три месяца, чтобы не потерять право распоряжаться поместьем.
В кабинете стало очень тихо.
За стеной скрипнуло перо секретарши.
Берар смотрел на неё долго.
Не нагло.
Не снисходительно.
С интересом.
— Простите, мадемуазель, но ещё месяц назад вы просили меня объяснить, чем закладная отличается от долговой расписки.
— Месяц назад я была глупее.
— Люди редко признают это так прямо.
— Люди вообще многое делают редко. Например, вовремя ремонтируют крыши.
Он откинулся на спинку кресла.
— Говорят, вы сильно ударились головой.
— В городе сегодня удивительно хорошая скорость распространения медицинских сведений.
— И всё же?
— Ударилась. Возможно, это пошло мне на пользу.
Берар не улыбнулся.
Но глаза его потеплели.
— Что ж. Тогда правда.
Он открыл шкаф, достал папку, перевязанную тёмной лентой, и положил на стол.
Папка выглядела толстой.
Слишком толстой для спокойной жизни.
Изабо приготовилась.
Следующий час был неприятным.
Очень.
Долг оказался больше, чем она надеялась, но меньше, чем боялась. Это было единственным хорошим известием. Плохих было больше. Часть долгов действительно скупал или принимал на себя Арман де Валькур. Не все напрямую. Некоторые через доверенных лиц. Умно. Аккуратно. Без лишнего шума. Земля у восточной границы была заложена. Северный лес — частично обременён правом вырубки. До окончательного взыскания оставалось почти три года, но ближайший платёж должен был быть внесён уже через четыре месяца.
Четыре.
Не три года.
Четыре месяца до первого удара.
Изабо сидела спокойно.
Только пальцы под перчаткой чуть сжались.
— Если платёж не будет внесён?
— Начнётся процедура ограничения вашего права распоряжаться частью имущества.
— То есть я не смогу продавать, сдавать, закладывать или перестраивать некоторые участки без согласия держателя долга.
Берар кивнул.
— Верно.
— А держатель…
— Наиболее вероятно — месье де Валькур.
Как мило.
Дядюшка не ждал три года.
Он подрезал корни заранее.
Изабо посмотрела в окно. На узкой улице мальчик катил обруч. Солнце лежало на камне. Где-то кричал торговец каштанами.
Мир жил.
Совершенно равнодушно к тому, что её только что попытались аккуратно упаковать в монастырь вместе с семейной недвижимостью.
— Возможна отсрочка? — спросила она.
— Теоретически.
— Практически?
— При внесении части суммы, письменном плане погашения и поручительстве.
— Поручительстве кого?
— Человека с безупречной имущественной репутацией.
— То есть богатого.
— Я бы выразился иначе.
— Не надо. Богатого.
Берар вздохнул.
— Да.
Изабо почти улыбнулась.
Где-то в городе должна была появиться богатая аристократка, язвительная, скучающая и опасно похожая на Клариссу.
Судьба, если ты там есть, подумала она, надеюсь, ты сегодня не совсем бесполезна.
— Мэтр, мне нужны копии.
— Всех документов?
— Основных. Суммы, сроки, держатели, условия. И отдельно — список имущества, которым я могу распоряжаться без разрешения де Валькура.
— Это займёт время.
— Я подожду.
— Мадемуазель…
— Мэтр Берар, у меня четыре месяца до финансового удушения. Уверяю вас, я умею ждать очень выразительно.
Он посмотрел на неё.
Потом впервые за встречу улыбнулся.
— Ваша матушка говорила почти так же.
Изабо замерла.
— Вы знали её хорошо?
— Достаточно, чтобы сожалеть о её смерти.
Он поднялся, подошёл к шкафу и достал ещё одну тонкую папку.
— Она оставляла у меня некоторые бумаги. Не завещание. Скорее… заметки. Просила передать вам, когда вы будете готовы.
Внутри что-то тихо сжалось.
— И вы решили, что я готова?
— Нет, — спокойно сказал он. — Но сегодня впервые подумал, что можете стать.
Он не отдал папку.
Только показал.
И убрал обратно.
Изабо оценила.
Старый нотариус был не просто хранителем бумаг. Он умел ставить приманку.
— Когда?
— Когда вы принесёте мне первый разумный план по поместью.
— Вы торгуетесь с женщиной, которая почти без денег и с больной головой.
— Именно поэтому и торгуюсь. Вам нужен порядок, мадемуазель. Не вдохновение.
Она медленно кивнула.
— Справедливо.
Когда они вышли из конторы, солнце уже стояло высоко. Голова болела сильнее. Желудок напоминал о себе всё настойчивее. В руках у Жиля был пакет с копиями документов, завёрнутых в плотную бумагу. В карете лежали покупки. Деньги почти закончились.
Именно в этот момент судьба, видимо, решила, что сцена слишком деловая и пора добавить человеческого идиотизма.
На площади поднялся шум.
Сначала Изабо услышала женский голос.
Холодный.
Звонкий.
Настолько уверенный, что даже рыночные торговки на секунду стали тише.
— Нет, мадам, я не собираюсь покупать это кружево только потому, что вы уверяете, будто его носила кузина герцогини. Судя по качеству, кузина либо была слепа, либо герцогиня её ненавидела.
Изабо остановилась.
Медленно повернула голову.
У лавки кружев стояла молодая женщина лет двадцати пяти. Высокая, изящная, в тёмно-синем дорожном платье такого безупречного кроя, что Изабо почти физически ощутила тоску по хорошим портным. На плечах — короткий плащ, подбитый мехом. Перчатки — светлые. Шляпка — маленькая, с тонким пером, не пытавшимся завоевать мир. Лицо — овальное, тонкое, с острым подбородком, прямым носом и светлыми глазами, в которых жила знакомая насмешка.
Слишком знакомая.
Кларисса.
Нет.
Не Кларисса.
Моложе.
В другом веке.
В другом платье.
Но изгиб брови, поворот головы, манера смотреть на мир так, будто он провалил собеседование, ударили Изабо под рёбра сильнее, чем все долговые бумаги вместе взятые.