Страница 17 из 109
— Он пишет стихи?
Продавщица моргнула.
— Что?
— При такой цене я предполагаю, что он обладает редкими талантами.
Где-то рядом тихо фыркнули.
Продавщица прищурилась.
— Лук хороший.
— Надеюсь. Но я покупаю не семейную историю лука, а мешок.
Женщина неожиданно улыбнулась.
— Мешок?
— Позже. Сегодня я смотрю цены.
— А-а. Для поместья?
— Для поместья.
Улыбка стала осторожнее.
— Говорят, там скоро новый хозяин будет.
Изабо спокойно поправила перчатку.
— Люди говорят много лишнего, когда у них есть рот и мало работы.
Продавщица на секунду застыла.
Потом рассмеялась.
Коротко.
Хрипло.
И уже без вежливой жалости.
— Значит, пока вы хозяйка?
— Не пока.
Теперь уже повернулись несколько человек.
Изабо не повысила голос.
Не нужно.
Некоторые фразы лучше слышны, когда произнесены спокойно.
Она прошла дальше.
Смотрела цены, качество, лица. Задавала вопросы. Запоминала, где мука дешевле, где яйца свежие, где торговец слишком быстро отводит глаза, где сыр лежит правильно, а где его пытаются продать на последнем дыхании. Купила немного соли, связку дешёвых свечей, две катушки крепкой нити, маленький кусок мыла, от запаха которого хотелось жить более чистой, но не обязательно более счастливой жизнью.
У лавки тканей она остановилась дольше.
Не ради занавесок.
Почти.
На самом деле ей нужны были грубое полотно для кухни, мешковина, несколько отрезов для тряпок и простых передников.
Хозяин лавки, худой мужчина с длинным носом и манерами человека, который уже решил, что бедная дворянка пришла смотреть, но не покупать, развернул перед ней ткань с ленивой снисходительностью.
— Это недорогое полотно, мадемуазель. Конечно, для дома вашего положения…
— Для дома моего положения недорогое полотно сейчас гораздо полезнее дорогой глупости.
Он поднял глаза.
Изабо провела пальцами по ткани.
— Плотность слабовата. После трёх стирок поползёт.
— Мадемуазель разбирается?
— Мадемуазель умеет считать.
Жиль за её спиной тихо хмыкнул.
Торговец подобрался.
— Есть лучше.
— Покажите.
Он показал.
Лучшее действительно было лучше.
И дороже.
Изабо мысленно пересчитала оставшиеся монеты, которые нашла утром в шкатулке прежней Изабо. Сумма была унизительной. Не бедность даже. Предупреждение.
— Возьму половину отреза.
— Половину?
— Вы слышали правильно.
— Обычно берут весь.
— Обычно люди делают много странного. Например, вешают в спальню розовые шторы.
Торговец не понял, но решил не уточнять.
Из лавки она вышла с аккуратно перевязанным свёртком и ощущением, что каждая монета, отданная сегодня, кричит ей вслед голосом бухгалтерии.
Дальше была ратуша.
Здание стояло в конце площади — каменное, строгое, с часами на башенке и дверями, перед которыми люди почему-то автоматически начинали говорить тише. Внутри пахло воском, чернилами, пылью, влажной шерстью и властью. Последний запах Изабо знала хорошо: он одинаков во все века. Смесь старых бумаг, чужого ожидания и людей, которые слишком долго сидят за столами.
Писарь за высоким пюпитром оказался молодым, бледным и очень важным.
Он поднял глаза на Изабо так, будто она лично нарушила порядок вселенной тем, что пришла до обеда.
— Ваше имя?
— Изабо Лавальер.
Перо в его руке остановилось.
Да.
Узнал.
Прекрасно.
— Мадемуазель Лавальер… По какому вопросу?
— Правовое положение поместья Лавальер. Долговые обязательства. Сроки взыскания. Нотариальные записи. Всё, что касается возможной конфискации.
Писарь моргнул.
— Простите?
— Повторить медленнее или страшнее?
Жиль, стоявший позади, опустил голову.
Плечи у него дрогнули.
Писарь покраснел.
— Мадемуазель, такие сведения…
— Касаются моего имущества.
— Да, но…
— Поэтому мне их и нужно видеть.
Он начал перекладывать бумаги.
Слишком старательно.
Слишком долго.
Изабо смотрела.
Молчала.
Через полминуты писарь начал нервничать.
Через минуту у него покраснели уши.
Через две он сдался.
— Вам лучше обратиться к мэтру Берару. Он ведёт нотариальные дела вашего семейства.
— Где его контора?
— Через площадь, за аптекой. Дом с синей дверью.
— Благодарю.
Она уже повернулась, когда писарь добавил:
— Но мэтр Берар принимает по записи.
Изабо остановилась.
Медленно обернулась.
— Юноша.
Он сглотнул.
— Да?
— Передайте мэтру Берару, что женщина, у которой пытаются забрать дом, обычно плохо вписывается в расписание.
Писарь открыл рот.
Закрыл.
— Я… передам.
— Не сомневаюсь.
Контора мэтра Берара действительно находилась за аптекой. Синяя дверь была облуплена, но ручка начищена. Это Изабо понравилось. Люди, которые чистят ручки даже на облупленных дверях, либо дисциплинированны, либо опасны. Иногда и то и другое.
В приёмной сидела сухая женщина лет пятидесяти с чепцом, острым носом и лицом, на котором было написано: «Я видела ваши попытки солгать ещё до того, как вы родились».
— Мэтр занят, — сказала она, не дав Изабо открыть рот.
— Какое редкое состояние для нотариуса.
Женщина подняла глаза.
Пауза.
Они посмотрели друг на друга.
Изабо вдруг почувствовала почти уважение.
— Мадемуазель Лавальер, — произнесла женщина уже иначе.
— Да.
— Вас не ожидали.
— В этом сегодня моё главное преимущество.
Уголок губ секретарши едва дрогнул.
— Подождите.
Ждать пришлось недолго.
Мэтр Берар оказался мужчиной лет шестидесяти, плотным, аккуратным, с маленькими внимательными глазами и пальцами, испачканными чернилами. Он не изображал радость. Это тоже понравилось Изабо. Люди, которые слишком радовались должникам, обычно уже держали нож под столом.
— Мадемуазель Лавальер.
— Мэтр Берар.
— Рад видеть вас оправившейся после несчастья.
— Я тоже. Хотя у нас с лестницей остались нерешённые отношения.
Он указал на кресло.
— Прошу.
Кресло было неудобным.
Нарочно.
Изабо села так, будто оно было троном.
Берар это заметил.
— Чем могу служить?
— Правдой.