Страница 16 из 109
Так тихо, что дорога, возможно, и правда не сразу поняла, что по ней движется транспорт.
Колёса осторожно перекатывались по неровной земле. Карета покачивалась, поскрипывала, вздыхала, иногда жаловалась на жизнь всеми деревянными суставами. Изабо сидела прямо, стараясь не показывать, что каждое резкое движение отзывается в затылке тяжёлой пульсацией.
За окном медленно разворачивалась новая Франция.
Не та, что пахла кофе, булочными и мокрым асфальтом старого Лиона.
Другая.
Сырая, живая, резкая.
Поля, разделённые низкими каменными стенками. Виноградники на склонах — ещё не роскошные, а почти суровые, с рядами тёмных лоз, уходящих в туман. Маленькие фермы с черепичными крышами. Куры, разлетающиеся от дороги с оскорблённым кудахтаньем. Женщина у колодца, провожающая карету взглядом, в котором любопытство боролось с усталостью. Мальчишка, босой, в слишком коротких штанах, с хворостиной в руке и тремя гусями, явно проигрывающий им по авторитету.
Воздух пах влажной землёй, навозом, дымом из труб, прелыми листьями, далёкой рекой и хлебом из какой-то деревенской печи.
Изабо опустила стекло — вернее, попыталась.
Рамка не поддалась.
Она нажала сильнее.
Рамка дёрнулась вниз так резко, что чуть не забрала с собой её палец.
— Прекрасно, — сказала она. — Окно с характером. Все здесь с характером. Кроме, возможно, бухгалтерии.
Жиль, сидевший впереди, услышал и повернул голову.
— Что, мадемуазель?
— Ничего. Просто знакомлюсь с транспортом.
— Она давно не ездила.
— Заметно. Она обижается на дорогу так, будто дорога ей должна денег.
Жиль снова кашлянул.
Изабо вдруг поймала себя на том, что улыбается.
Не широко.
Не беззаботно.
Но всё же.
Страх, который вчера сидел где-то под рёбрами, сегодня не исчез. Он просто отступил вглубь, стал фоном. Мир вокруг был невозможным, чужим, опасным. Но он уже обрёл форму. А форма всегда лучше хаоса.
Если у проблемы есть края, её можно измерить.
Если можно измерить — можно составить план.
А если есть план, значит, человек ещё не проиграл.
Они проехали через маленькую деревню. Несколько домов из светлого камня, низкая церковь, лавка с вывеской, на которой была нарисована буханка хлеба, настолько аппетитная, что Изабо сразу усомнилась в честности художника. У дверей лавки стояли две женщины. Обе замолчали, увидев карету.
Одна перекрестилась.
Вторая толкнула первую локтем.
Изабо чуть приподняла бровь.
— Жиль.
— Да, мадемуазель?
— Я пользуюсь в округе такой драматической славой?
Старик помолчал.
— Люди любят говорить.
— Это не ответ.
— Это самый честный ответ.
— Хорошо. О чём они говорят?
Жиль натянул поводья, объезжая глубокую колею.
— Что дом Лавальеров скоро уйдёт де Валькуру.
Вот так.
Без украшений.
Изабо медленно выдохнула.
— Уже распределили мебель?
— Почти.
— Очаровательно. Мне всегда нравились люди, которые хоронят тебя заранее. У них обычно очень плохая интонация и удивлённое лицо, когда покойник встаёт.
Жиль молчал.
Но его спина стала чуть прямее.
Город появился не сразу.
Сначала дорога стала шире. Потом чаще начали попадаться телеги, всадники, крестьяне с корзинами, женщина с клеткой кур, двое монахов на ослике и один толстый торговец, чей конь выглядел гораздо умнее хозяина и, кажется, знал об этом.
Потом воздух изменился.
В нём стало больше дыма, копоти, горячего хлеба, рыбы, кожи, человеческих голосов, лошадей, мокрой шерсти, вина, соломы, дешёвого мыла, дорогих духов и чего-то жареного, что моментально напомнило Изабо, что завтрак был слишком скромным для женщины, собиравшейся воевать с бюрократией.
Город лежал у реки.
Не огромный.
Но живой.
Каменные дома с крутыми крышами теснились вдоль улиц. На верхних этажах сушилось бельё. Вывески качались над лавками: сапог, ключ, золотой лев, ножницы, гроздь винограда, синяя рыба. Мостовая была неровной, блестящей от недавнего дождя. Колёса телег стучали по камням. Кто-то кричал о свежей рыбе. Где-то спорили из-за цены на ткань. У булочной стояла очередь. Возле аптеки мужчина в чёрном камзоле важно нюхал пузырёк и делал лицо человека, который понимает науку глубже всех присутствующих, включая пузырёк.
Изабо смотрела во все глаза.
Читала город.
Как раньше читала отель.
Ширина улиц.
Потоки людей.
Где богаче фасады.
Где дешевле лавки.
Где пахнет чистой выпечкой, а где — вчерашней водой.
Где ходят слуги с корзинами, где ремесленники, где дамы под кружевными чепцами и где мальчишки с глазами Люсьенны — быстрыми, голодными, слишком взрослыми.
Карета свернула на площадь.
Там шум стоял такой, что дом Лавальеров с его скрипами и капающей водой вдруг показался монастырём.
Рынок кипел.
На прилавках лежали яблоки, лук, тыквы, связки трав, сыры, тёмные колбасы, речная рыба на мокрой соломе, корзины яиц, грубые полотна, свечи, глиняная посуда. Продавцы кричали, покупатели спорили, куры возмущались, дети носились между ногами взрослых, собака пыталась стащить что-то со стола мясника и получила такое нравственное наставление, что даже Изабо оценила словарный запас.
— Остановите здесь, — сказала она.
Жиль притормозил.
— До ратуши можно подъехать ближе.
— Сначала рынок.
— Но вы же хотели к нотариусу.
— Именно поэтому сначала рынок.
Старик не стал спорить.
Умный человек.
Изабо вышла из кареты, на секунду замерла, привыкая к шуму, запахам и взглядам.
На неё смотрели.
Не все.
Но многие.
Мадемуазель Лавальер, старая дева из разоряющегося поместья, внезапно появилась в городе в не розовом платье, с прямой спиной и лицом женщины, которая не извиняется за своё существование.
Новости в таких городах распространялись быстрее пожара.
К вечеру, вероятно, уже будут знать, сколько раз она моргнула.
«Прекрасно, — подумала Изабо. — Значит, моргать будем профессионально».
Она подошла к первому прилавку.
Продавщица, круглая женщина с красными руками и острым взглядом, тут же оценила её платье, шляпку, перчатки, карету, Жиля и, вероятно, финансовое положение всего рода Лавальеров до третьего колена.
— Доброе утро, мадемуазель.
— Доброе. Сколько за лук?
Женщина назвала цену.
Изабо посмотрела на лук.
Потом на неё.