Страница 15 из 109
Глава 3.
Глава 3
Изабо всегда считала, что поездка в город должна начинаться с трёх вещей: ясной цели, приличной обуви и понимания, кто именно попытается испортить тебе день.
В прежней жизни к этому списку добавлялись телефон, кредитная карта, ключи от машины и кофе.
Здесь из всего перечисленного у неё были только цель, сомнительное платье и старый Жиль, который с раннего утра стоял во дворе у кареты с таким лицом, будто собирался не запрягать лошадь, а провожать кого-то на войну.
— Она доедет? — спросила Изабо.
Жиль медленно повернул голову к карете.
Потом обратно к ней.
— До города?
— Желательно туда и обратно. Я понимаю, что формулировка дерзкая, но человек должен ставить перед транспортом амбициозные задачи.
Старик кашлянул.
Если это был смех, то очень воспитанный и глубоко спрятанный.
— Доедет, мадемуазель.
— Вы сказали это так, будто сразу мысленно выбрали место, где она развалится.
— Не развалится.
— Уже лучше.
— Если ехать тихо.
— Насколько тихо?
Жиль провёл ладонью по боковой панели кареты. Когда-то она, вероятно, была тёмно-зелёной. Сейчас цвет напоминал оливку, которая пережила тяжёлую молодость, плохой брак и долгую болезнь. На дверце ещё угадывался герб Лавальеров — стёртый, потемневший, но упрямый. Колёса были целыми. Это уже внушало осторожный оптимизм. Один ремень выглядел так, будто держался исключительно на памяти о лучших временах.
— Так, чтобы дорога нас не заметила, — наконец сказал Жиль.
Изабо посмотрела на него.
— Прекрасно. Впервые еду в город в режиме мебели.
Утро было прохладным, влажным, с тонким серебристым туманом над садом. Трава блестела росой, яблони стояли тёмными силуэтами, а старый дом за спиной выглядел так, будто всю ночь не спал, прислушиваясь к их сборам. В раскрытых окнах кухни мелькал рыжий свет печи. Оттуда пахло дымом, хлебной коркой, луком и тем самым окороком, судьба которого вчера была решена вопреки всем семейным трагедиям.
Марта вышла на крыльцо, вытирая руки о передник.
— Мадемуазель, вы точно поедете сегодня?
— Нет, Марта, я просто нарядилась, чтобы произвести впечатление на конюшню.
Кухарка на секунду смутилась, потом поджала губы, пряча улыбку.
— Голова?
— На месте. Пока.
— Болит?
— Умеренно. Если чиновники будут говорить глупости, заболит сильнее.
— Там всегда говорят глупости.
— Значит, возьму это как медицинское предупреждение.
Люсьенна выскочила из кухни следом, с куском хлеба в руке и выражением лица человека, которому строго запретили лезть куда-либо, а она уже мысленно выбрала окно.
— А меня вы не берёте?
— Нет.
— Почему?
— Потому что мне нужен кто-то здесь.
— Зачем?
— Смотреть, слушать, не воровать, не устраивать пожары и не доводить Марту до желания сварить тебя вместо супа.
— Она не сварит.
Марта спокойно сказала:
— Смотря как будешь себя вести.
Люсьенна мгновенно спрятала хлеб за спину.
Изабо устало прикрыла глаза.
— Люсьенна, хлеб уже видели все. Даже лошадь.
Кобыла, запряжённая в карету, действительно повернула голову и с интересом посмотрела на девчонку.
— Это Белль, — сказал Жиль. — Она любит хлеб.
— У Белль хороший вкус, — заметила Изабо. — В отличие от прежней хозяйки моего гардероба.
Над этим гардеробом утром пришлось пережить отдельную битву.
Изабо ещё затемно стояла перед открытым шкафом и смотрела на розовое изобилие с тем же выражением, с каким раньше смотрела на отчёт, где владелец отеля умудрился записать покупку золотых подсвечников в графу «срочная модернизация безопасности».
Платья висели ровно.
Аккуратно.
Их было жалко.
Не как вещи — как доказательство чужого испуганного вкуса.
После долгого осмотра она выбрала самое простое: серо-голубое платье, обнаруженное почти в глубине шкафа, будто оно само стыдилось, что не принадлежит к розовому большинству. Ткань была плотной, немного выцветшей, но хорошей. Лиф закрытый, рукава узкие, юбка без лишних оборок. Почти прилично. Почти строго. Почти она.
Почти.
Проблемой оказалась шляпка.
Все шляпки были украшены лентами, цветами, перьями и одной особенно преступной композицией из розовых бутонов, похожих на маленькую армию взбесившихся пирожных.
Изабо выбрала самую скромную, оторвала с неё три лишних банта и спрятала следы преступления под оставшейся лентой.
Когда Марта увидела результат, она перекрестилась.
— Мадемуазель…
— Что?
— Ваша тётушка сказала бы, что это слишком просто.
— Тогда у моей тётушки, кем бы она ни была, были тяжёлые отношения с реальностью.
— Она умерла.
— Соболезную. Вкус, по всей видимости, ушёл раньше.
Марта отвернулась к печи с подозрительно дрогнувшими плечами.
Теперь, стоя у кареты, Изабо поправила манжету и ещё раз мысленно проверила всё, что собиралась сделать в городе.
Ратуша.
Нотариальная контора.
Долги.
Сроки.
Право владения.
Условия отсрочки.
Имя Армана де Валькура.
И — если останутся деньги, силы и нервы — ткань для нормальных занавесок хотя бы в одну комнату.
Нет.
Сначала бумага, соль, свечи и сведения.
Занавески подождут.
Даже если это будет больно.
Она поднялась в карету с помощью Жиля. Ступенька скрипнула так выразительно, что Изабо замерла.
— Это был звук характера или предсмертный?
— Характера, — невозмутимо сказал Жиль.
— Хорошо. Характер я уважаю. Предсмертные звуки — меньше.
Люсьенна подошла ближе.
— А если в городе спросят, почему вы стали такой?
Изабо посмотрела на неё.
— Такой какой?
Девчонка пожала плечами.
— Ну… не такой.
Умная.
Слишком умная.
Изабо медленно натянула перчатки.
— Скажешь всем, кто спросит, что я упала с лестницы, ударилась головой и наконец пришла в себя.
Люсьенна распахнула глаза.
Марта тихо охнула.
Жиль кашлянул.
Изабо села в карету.
— По-моему, звучит убедительно.
Дверца закрылась.
Карета дёрнулась.
И старое поместье медленно поплыло назад — фасад с кривыми ставнями, заросший сад, тёмная линия крыши, окна, в которых отражалось бледное утреннее небо.
Изабо смотрела на дом до тех пор, пока аллея лип не скрыла его из виду.
Ехали действительно тихо.