Страница 107 из 109
Габриэль танцевал с Изабо во дворе.
Музыки почти не было — только старый скрипач из деревни, флейта одного из найденных мальчиков и хлопки гостей. Под ногами были камни, весенние лепестки и следы недавнего дождя.
— Вы довольны? — спросил Габриэль.
— Почти.
— Почти?
— Вы наступили мне на подол.
— Простите.
— Это уже второй раз.
— Я волнуюсь.
— Взрослый мужчина, переживший расследование, погоню, архив, Армана и Нанон, волнуется из-за танца?
— Из-за вас.
Она подняла глаза.
— Неплохой ответ.
— Я учусь.
— Медленно.
— Зато с намерением остаться.
Он наклонился ближе.
— Теперь официально.
— Не злоупотребляйте.
— Буду.
Она рассмеялась.
И позволила ему поцеловать себя прямо посреди двора.
Жанно зааплодировал.
Люсьенна ударила его по плечу.
Селеста сказала:
— Наконец-то люди стали вести себя в соответствии с моими ожиданиями.
Нанон вздохнула:
— Ваши ожидания всегда были проблемой для приличия.
Прошёл год.
Постоялый дом Лавальер перестал быть странностью.
Сначала его называли «тем самым домом с яблоком».
Потом — «чистым домом у северной дороги».
Потом — просто «у Лавальеров».
Если путешественник ехал через округ и хотел горячей еды, сухой постели, честной цены и конюшни, где его лошадь не посмотрит на него с упрёком после ночёвки, ему говорили:
— Остановитесь у Лавальеров. Там хозяйка страшная, но справедливая. Кухня добрая, если не злить Марту. А кот смотрит в душу, но денег не берёт.
Изабо считала это лучшей рекламой.
Селеста — недостаточно изящной.
Люсьенна — перспективной для улучшения.
Теперь у стойки рядом с книгой гостей стояла маленькая табличка:
«Постоялый дом Лавальер.
Ученики принимаются по договору.
Справки у управляющей учениц Люсьенны».
Люсьенна сама настояла на слове «учениц».
— Потому что девочек спрашивают последними, — сказала она. — А здесь будут первыми тоже.
Изабо посмотрела на неё долго.
Потом кивнула.
— Хорошо.
— Просто хорошо?
— Очень хорошо.
Девочка пыталась не улыбнуться.
Не получилось.
Люсьенна выросла не в милую благодарную воспитанницу.
Слава Богу.
Она стала острой, внимательной, язвительной, аккуратной до занудства в книгах и совершенно невыносимой, когда кто-то пытался срезать угол в учёте. Мадлен научила её белью. Марта — кухонной дисциплине. Селеста — светской ядовитости. Нанон — смотреть так, чтобы взрослый мужчина сам вспоминал, зачем пришёл. Изабо — системе.
Однажды месье Берар, просмотрев записи Люсьенны, сказал:
— Через пять лет она сможет вести счета самостоятельно.
Люсьенна подняла голову.
— Через три.
Берар посмотрел поверх очков.
— Через четыре.
— Договорились.
Изабо, услышав это, сказала Габриэлю:
— Мне кажется, я вырастила угрозу.
— Не одну.
Во дворе Жанно в этот момент объяснял двум новым мальчишкам, почему яблоко с зубами — символ силы, а не просто хулиганство.
— Да, — согласилась Изабо. — У нас целый сад.
Симон стал учеником сапожного и кожевенного дела при поместье. Для него построили маленькую мастерскую возле конюшни, где пахло кожей, воском, дёгтем, сухими травами и иногда его ужасным настроением. Он делал ремни, чинил обувь, учился под руководством старого мастера, которого де Монбриан прислал из города, и постепенно перестал прятать хлеб.
Не сразу.
Однажды Изабо нашла в его сундуке четыре сухаря, завернутые в ткань.
Она не стала ругать.
Просто на следующий день ввела в кладовой «личную полку учеников» — маленькие подписанные мешочки, куда каждый мог положить свой хлеб, яблоко, кусок сыра.
— Зачем? — спросила Марта.
Изабо посмотрела на Симона, который делал вид, что не слушает.
— Чтобы запас перестал быть стыдом.
Марта ничего не сказала.
Только через час принесла больше мешочков.
Школа при поместье началась с трёх учеников.
Через год их было двенадцать.
Не все жили в доме.
Некоторые приходили из приюта днём.
Некоторые — на сезон.
Некоторых забирали обратно, если становилось ясно, что им нужно другое ремесло.
Уроки письма проходили в бывшей розовой гостиной.
Да.
Именно там.
Изабо сначала хотела полностью переделать комнату, но потом решила, что некоторые победы должны быть символичными. Розовые стены перекрасили в тёплый светло-песочный цвет. Тяжёлые занавески заменили на белые, с тонкой кружевной каймой, которую Мадлен шила почти месяц.
Когда утром солнце проходило сквозь ткань и на столах появлялись мягкие узоры света, Изабо каждый раз вспоминала кухню матери из XXI века.
Белые занавески.
Запах хлеба.
Голос отца про правильный наклон.
Мамин смех.
Иногда боль приходила неожиданно.
Например, когда Марта ставила перед ней тарелку и говорила:
— Ешьте. Взрослый человек тоже ест.
И Изабо на секунду слышала другое:
«Я тебя родила. Деликатность закончилась в роддоме».
Тогда она уходила в сад.
Ненадолго.
Габриэль обычно находил её у старой липы.
Не сразу подходил.
Стоял рядом.
Ждал.
Однажды она сказала:
— Я боюсь забыть их голоса.
Он спросил:
— Родителей?
Она кивнула.
— Здесь всё становится настоящим. А там... будто уходит в туман.
Габриэль долго молчал.
Потом сказал:
— Тогда рассказывайте мне.
— Что?
— Всё. Как говорила ваша мать. Как ругался отец. Как пахла их кухня. Как выглядели занавески. Я буду помнить с вами.
Она посмотрела на него.
И в тот день рассказала.
Не всё.
Немного.
Про отцовский насос.
Про мамины яблочные пироги.
Про Клариссу, правда, осторожно, называя её «подругой издалека».
Габриэль слушал.
Не перебивал.
Не требовал невозможных объяснений.
Только иногда задавал вопросы, от которых воспоминания становились не призраками, а вещами, которые можно поставить на полку рядом с дневником матери прежней Изабо.
Через месяц Изабо написала в тетради:
«Белые занавески в учебной комнате — оставить всегда».
Люсьенна прочла и спросила:
— Почему?
Изабо посмотрела на свет.